Семидесятые: когда будущее реально пришлось строить

Продолжаем рассказывать про десятилетия, которые изменили мир. Если шестидесятые были десятилетием безграничной фантазии и опьяненного воображения, то сменившая их декада оказалась, так сказать, похмельем столкновения с реальностью. Построить новый мир оказалось куда сложнее, чем наладить технологический процесс производства новых изобретений. Вместо основного вопроса — возможно ли жить по-новому? — встала масса других, куда более практических и неудобных. Сколько будет стоить массовое производство этого нового? Кто станет им пользоваться? Как обеспечить надежность? Кто будет владеть результатом? Что произойдет, если технология окажется опасной? В семидесятые будущее приходится не только придумывать, но и взаправду строить — а строительство требует денег, энергии, материалов, организаций и правил.

Смена правил игры

Государственные программы и университетские лаборатории в семидесятые по-прежнему играют огромную роль, но все большее значение получают корпорации, способные превратить лабораторный результат в серийный продукт. В начале следующего десятилетия молодые писатели Уильям Гибсон и Брюс Стерлинг, выросшие уже в мире корпораций, под впечатлением от того, как в них переплетаются деньги, власть и технология, создадут жанр киберпанк, в котором фантастика впервые становится дистопичной — high tech, low life, такое теперь предсказание будущего.

Дистопическая атмосфера того периода очень хорошо уловлена в пародии из мультсериала Family Guy, которую я до сих пор иногда вспоминаю и улыбаюсь

А в физическом мире, мире цехов и производств, происходит настоящая революция миниатюризации. Микропроцессор становится компонентом, который можно производить миллионами. Компьютер перестает быть машиной, доступной только вычислительному центру. Спутник превращается в часть телекоммуникационной инфраструктуры. 

Далекое будущее из размытого, туманного и мигающего футуристическими огоньками образа начинает приземляться и застывать в формах конкретных технологий.

Выясняется, что у будущего есть физические пределы, причем с тех сторон, о которых фантазеры-активисты 60-х, как правило, даже не думали.

После отказа в 1971 году Ричарда Никсона (благодаря советам экономиста Милтона Фридмана) от Бреттон-Вудской системы и последовавшего шока (в результате которого курс валют перестал быть фиксированным — молодые люди, наверное, удивятся, узнав, что так было не всегда) мировая финансовая архитектура тоже становится менее фиксированной и полностью зависимой от движения капитала и колебаний валютных курсов.

Дальше было только суровей. Нефтяной кризис 1973 года показал колоссальную и все растущую зависимость индустриального общества от дешевой энергии, а появившийся годом ранее доклад The Limits to Growth впервые предложил рассматривать мировую экономику как систему с конечными ресурсами и многочисленными обратными связями. Авторы использовали компьютерное моделирование, чтобы исследовать взаимосвязи между населением, промышленным производством, ресурсами, продовольствием и загрязнением. Эпоха сменилась, и теперь орудие будущего, компьютер, использовался не для того, чтобы показать, сколько новых возможностей можно создать, а для того, чтобы рассчитать ограничения сложной системы.

Нельзя сказать, что семидесятые стали десятилетием отказа от футуристических и технологических мечтаний — чуть более цинично можно отметить, что они стали десятилетием естественного отбора для этих идей. Из огромного пространства возможностей шестидесятых постепенно отбиралось то, что можно произвести, профинансировать, продать, встроить в существующую инфраструктуру и поддерживать в рабочем состоянии.

Машины по производству будущего

В семидесятые корпорации выходят на первый план в технологическом развитии, уверенно оттесняя государство (хотя, разумеется, продолжают с ним тесно сотрудничать). Особенно хорошо это видно на примере компьютерной индустрии. IBM на тот момент уже была гигантом вычислительного мира, но рядом с ней возникает целый новый слой компаний. Intel, основанная в 1968 году, в 1971-м выпускает 4004 — первый коммерческий микропроцессор. 

Xerox создает исследовательский центр PARC, где разрабатываются Ethernet, графический пользовательский интерфейс, мышь и экспериментальные персональные компьютеры (Билл Гейтс и Стив Джобс в середине 70-х будут наперегонки заимствовать оттуда идеи). В середине десятилетия появляются Altair 8800, Apple II и другие машины, которые уже не требуют вычислительного центра.

Вычислительная функция постепенно превращается в стандартную деталь, которую можно встроить почти куда угодно. Одновременно сама корпорация как явление начинает менять собственную организацию — и впервые приближается к той модели, которая работает до сих пор. 

Компьютеры, базы данных и телекоммуникационные сети проникают внутрь бизнеса. Производственные площадки, офисы, склады и финансовые подразделения все сильнее связываются потоками информации. Каждая большая компания постепенно становится в том числе и системой обработки данных (по нынешним временам, конечно, в смешном масштабе; но для людей, которые занимались этим впервые, впечатления, наверное, были те еще).

Корпоративная трансформация происходит одновременно с интернационализацией производства. Японские компании усиливают позиции на мировых рынках электроники и автомобилей, американские корпорации распределяют производство между разными странами — во всех направлениях наращивается и ускоряется движение капитала и технологий. 

Язык нового мира

Ключевым событием для технологии 70-х становится появление микропроцессора. Intel 4004 был создан для конкретных задач и еще не был персональным компьютером, но принцип оказался гораздо важнее конкретного чипа: процессор можно было собрать на одной интегральной схеме и использовать как стандартный компонент самых разных устройств.

Параллельно формируется программная среда. В начале десятилетия развивается Unix, а в 1972 году появляется язык C, тесно связанный с его развитием. Программа «отвязывается» и начинает существовать в относительной независимости от конкретного электронного устройства. Машина становится программируемой системой общего назначения.

Тем временем ARPANET, запущенный в конце шестидесятых, в следующем десятилетии превращается в работающую сеть, а в Xerox PARC развивается Ethernet. В 1974 году Винт Серф и Роберт Кан публикуют предложение, из которого вырастает архитектура TCP/IP. Компьютерная революция постепенно выходит за пределы отдельной машины.

В Xerox PARC в 1972 году представлен Xerox Alto — экспериментальный компьютер с графическим интерфейсом, мышью, окнами и сетевыми возможностями. Работа с документами и объектами непосредственно на экране — революция, сопоставимая с появлением APRANET, но понадобится еще 12 лет, прежде чем все это пойдет в массы.

В 1972 году HP выпускает HP-35, первый карманный научный калькулятор. Вычислительная мощность, которая еще недавно требовала логарифмической линейки или доступа к большому компьютеру, теперь помещается в кармане.

Sony, Panasonic, Sharp, Hitachi, Toshiba и другие японские компании в семидесятые активно развивают потребительскую электронику. Здесь важным конкурентным преимуществом становится способность сделать устройство компактным, надежным, относительно дешевым и достаточно простым для повседневного использования.

Ресурсы вдруг оказываются конечны

С 6 по 25 октября 1973 года происходит главное политическое событие года, Война Судного Дня — коалиция арабских государств (при поддержке СССР и прямом военном участии Кубы) совершила внезапное нападение на Израиль, несмотря на происходившие в обеих религиях в это время религиозные праздники. Трехнедельная война завершилась победой Израиля, несмотря на колоссальный численный перевес арабских агрессоров — и последние впервые применили экономическое давление.

Еще до окончания конфликта, 17 октября 1973, года все арабские страны — члены ОАПЕК, а также Египет и Сирия заявили, что они не будут поставлять нефть США и их союзникам (Великобритании, Канаде, Нидерландам и Японии), поддержавшим Израиль в ходе Войны Судного дня в его конфликте с Сирией и Египтом. 

В течение следующего года цена на нефть поднялась с трех до двенадцати долларов за баррель (400% рост стоимости). Эмбарго было отменено в марте 1974 года, но вызванный им нефтяной кризис до сих пор остается крупнейшим в истории, и он обнажил серьезную проблему зависимости передовых стран от материальных ресурсов.

Внезапно выяснилось, что технологическая цивилизация зависит не только от научных идей и производственных мощностей, но и от конкретного количества топлива, которое ежедневно поступает в нее из конкретных мест.

В специальном послании Конгрессу об энергетической ситуации 7 ноября 1973 года президент США Ричард Никсон призвал население экономить топливо. Американцам рекомендовали реже пользоваться автомобилями и снижать скорость поездок. Авиакомпании должны были сократить число рейсов, а государственные учреждения — потребление электроэнергии и размеры служебного автопарка.

Агентство по охране окружающей среды временно смягчило ограничения на использование угля, поскольку правительство стремилось компенсировать нехватку нефти альтернативными источниками энергии. Одновременно были отменены ограничения на импорт нефти и нефтяного сырья.

Нефтяной дефицит быстро отразился на инфраструктуре. Часть автозаправочных станций в 1970-х годах закрылась, а освободившиеся здания позднее стали использоваться для других целей. 

Нефтяные компании, ссылаясь на рост издержек, значительно подняли цены на бензин, дизельное топливо и авиационный керосин. Производители природного газа потребовали от Федеральной энергетической комиссии разрешить повышение тарифов на 73%. При этом вопрос о причинах дефицита быстро вышел за рамки обычной экономической дискуссии. Специально созданная федеральная комиссия представила Сенату доклад, в котором двадцать американских корпораций, контролировавших добычу и переработку нефти и распределение нефтепродуктов, обвинялись в искусственном создании перебоев с поставками бензина ради увеличения прибыли. 

В долгосрочной перспективе кризис заметно изменил американский автопром. До этого американский автомобиль был воплощением большой, тяжелой и мощной машины с крупным двигателем. Например, до 1971 года стандартный восьмицилиндровый двигатель Chevrolet Caprice имел объем 400 кубических дюймов, или около 6,5 л, а Chevrolet Impala на одном галлоне бензина проходил по шоссе лишь 13–15 миль, что соответствует примерно 15,8–18,2 л на 100 км.

После нефтяного кризиса положение изменилось. На американском рынке все заметнее становились компактные и экономичные японские автомобили с четырехцилиндровыми двигателями — Toyota Corona, Toyota Corolla, Nissan Sunny и Honda Accord. Их успех показал, что в условиях дорогого и дефицитного топлива прежняя американская модель автомобиля уже не была единственным возможным стандартом.

Космос не поддался рутинизации

Один из известных примеров эффекта Манделы — убежденность в том, что люди были на Луне всего один раз, в 1969-м (экспедиция Нила Армстронга и Базза Олдрина). На самом же деле NASA отправило к спутнику Земли десять экспедиций с участием астронавтов, из которых успешно удалось высадить шесть. Все это произошло за краткий период в три года, с 1969-го по 1972-й — и с тех пор, за более чем 50 лет, ни разу не повторялось. 

Возможно причина такого искажения восприятия заключается в невероятном медийном освещении первой высадки на Луну — и гораздо более сдержанной реакции на все последующие, несмотря на их не меньшую революционность. После Армстронга и Олдрина на поверхность спутника вышли еще десять астронавтов. Экспедиции Apollo 12, 14, 15, 16 и 17 уже не были символическим повторением первого шага: астронавты проводили на Луне все больше времени, устанавливали научное оборудование, собирали образцы грунта и шаг за шагом расширяли программу работ на поверхности Луны. 

В 1971 году Apollo 15 впервые доставила на Луну автомобиль — Lunar Roving Vehicle, позволивший астронавтам удаляться от посадочного модуля на несколько километров и исследовать значительно большую территорию. 

Но вся эта история закончилась почти так же внезапно, как началась. В декабре 1972 года экипаж Apollo 17 покинул лунную поверхность, и с тех пор люди больше туда не возвращались. То, что в конце 1960-х выглядело началом новой эпохи освоения космоса, через несколько лет оказалось завершившейся программой. А Луна из непосредственного направления пилотируемой космонавтики снова превратилась в удаленный объект научных исследований.

Вместо движения все дальше в космосе начинается строительство инфраструктуры вокруг Земли. Спутники связи, метеорологические аппараты и системы наблюдения постепенно становятся частью повседневной инфраструктуры. В 1973 году на орбиту отправляется Skylab — первая американская орбитальная станция. 

А в 1975-м происходит историческая стыковка Apollo и советского «Союза».

Советская космонавтика идет по своему пути, делая большой акцент на автоматических станциях и долговременной работе на орбите. Особенно показательной становится программа «Венера». В 1975 году «Венера-9» и «Венера-10» достигают поверхности планеты и передают на Землю первые изображения ее поверхности (эта программа продолжится вплоть до передачи на Землю цветных фотографий) — они же окажутся и последними. 

В 1977 году запускаются исследовательские зонды Voyager 1 и Voyager 2. Где-то между звезд все еще летит золотая пластинка с плейлистом, который должен представлять все человечество.

Любопытный сдвиг, вызванный трезвым пониманием технических ограничений (но и в целом парадигмальным сдвигом цивилизации): если в шестидесятые космос выглядел местом, куда должен прийти человек, то в семидесятые все больше открытий совершают аппараты, которые человек отправляет вместо себя.

А теперь давайте поговорим о том, как политика задушила одну технологию.

Cybersyn: можно ли вычислить общество

Вообще у нас мог бы быть первый пример компьютеризированной кибернетической страны уже в 1970-х. И почти получилось.

После прихода к власти социалиста Сальвадора Альенде в 1970 году, чилийское правительство столкнулось с необходимостью управлять быстро растущим государственным сектором. Британский кибернетик Стаффорд Бир предложил систему, которая должна была собирать оперативные данные с предприятий и передавать их в единый центр.

В 1971–1973 годах предприятия подключались к сети телексных линий, по которым передавались данные о производстве. В Сантьяго создавался Operations Room, где информация должна была представляться руководителям в удобной для принятия решений форме. Бир одновременно разрабатывал модели, которые должны были помогать обнаруживать отклонения и проблемы.

Технически Cybersyn строился из нескольких связанных компонентов. На предприятиях собирали производственные показатели и передавали их по сети телетайпов в вычислительный центр. Для этого использовали уже существовавшую телефонную инфраструктуру, а также линии спутниковой и микроволновой связи. Полученные данные обрабатывались на единственном доступном правительству мейнфрейме: система Cyberstride должна была отслеживать отклонения от нормальных значений и различать случайные колебания, устойчивые тенденции и аномалии. Таким образом, компьютер должен был сокращать огромный поток отчетности до набора показателей, на которые действительно стоило обратить внимание.

Другой частью проекта был экономический симулятор CHECO. Его задумывали как своего рода экспериментальную лабораторию: вместо того чтобы сразу проводить изменения на реальной экономике, чиновники могли моделировать различные сценарии и смотреть, как система отреагирует на них. 

На практике наиболее наглядно система проявила себя во время забастовки перевозчиков в октябре 1972 года. Когда противники правительства попытались парализовать транспорт и снабжение, телетайпная сеть Cybersyn использовалась уже как средство оперативной координации: через нее передавали сведения о доступных грузовиках, запасах сырья и топлива, состоянии дорог и потребностях различных регионов. По оценке Бира, во время забастовки сеть передавала около 2000 сообщений в сутки. 

Cybersyn очень рано сформулировал вопрос, который позднее станет центральным для цифрового общества: если машина способна получать огромное количество информации о состоянии сложной системы, означает ли это, что человек действительно способен лучше этой системой управлять?

Ответ получить не успели. Организованный ЦРУ военный переворот 11 сентября 1973 года положил конец правительству Альенде (и его жизни) и самому проекту — а экономикой занялись присланные Никсоном чикагские мальчики все того же Мильтона Фридмана, которые быстро построили в Чили новому диктатору Аугусто Пиночету нормальный капитализм. 

При всем соблазне, Cybersyn не стоит превращать в легенду о почти готовом «социалистическом интернете»: к моменту переворота это была все еще экспериментальная система с ограниченным числом подключенных предприятий.

Но все же, остается неизбежное сомнение: если для остановки понадобился целый военный переворот из-за границы, может быть, в этой идее было что-то, что всерьез напугало капиталистического гегемона?

Чтение и переписывание жизни

В шестидесятые молекулярная биология дала новый язык для описания жизни, в семидесятые можно было видеть, как этот язык постепенно превращается в инструмент.

В начале семидесятых технология рекомбинантной ДНК сделала возможным то, что еще недавно выглядело почти фантастикой: фрагменты ДНК из разных источников можно было соединять, переносить в другие организмы и заставлять их воспроизводиться. Рестрикционные ферменты позволяли разрезать ДНК в определенных последовательностях, а новые методы давали возможность собирать полученные фрагменты в нужные конструкции.

Ученые не могли аккуратно менять отдельные участки ДНК внутри человеческой клетки так, как это позволяет делать сегодняшняя CRISPR-технология. Но принципиальный барьер был пройден: генетический материал становился физическим объектом инженерной работы.

В 1976 году появилась Genentech — одна из первых биотехнологических компаний нового типа. Уже в 1978 году ее исследователи сообщили о производстве человеческого инсулина с помощью рекомбинантной ДНК. До коммерческого препарата оставалось еще несколько лет: Humulin получил одобрение FDA в 1982 году, но главное, что результат спас сотни миллионов жизней.

Новая технология вызвала новые страхи и потребности в новых правилах игры.

В 1975 году в Асиломаре ученые собрались для обсуждения безопасности исследований рекомбинантной ДНК и условий, при которых такие эксперименты следует проводить. Сам факт этой встречи был показателен: технология еще только появилась, но научное сообщество уже было вынуждено обсуждать не только то, что с ее помощью можно сделать, но и то, какие эксперименты вообще допустимы. Речь шла о потенциальных рисках для исследователей и окружающей среды, а также о необходимости разделить эксперименты по степени опасности и установить соответствующие меры защиты.

В результате конференции были сформулированы рекомендации по организации лабораторной работы и уровням биологической защиты — позднее Национальные институты здравоохранения США использовали их при разработке первых официальных правил для исследований рекомбинантной ДНК. 

Логика 70-х во плоти: вслед за новой технологией теперь немедленно появлялись правила эксплуатации, требования безопасности, процедуры контроля и институты, которые должны были определять границы допустимого. Больше ничего не плавало в чистом пространстве воображения. Будущее постепенно переставало быть просто пространством научных возможностей и превращалось в систему, где вместе с новой мощностью возникали новые ограничения. 

Параллельно с молекулярной революцией меняется и медицинская техника. Организм все чаще переводится в форму сигналов, чисел и изображений, которые можно обрабатывать с помощью вычислительной машины.

Эффектным примером прорыва становится компьютерная томография (КТ). В 1971 году в лондонской больнице Atkinson Morley Hospital был использован первый клинический аппарат, разработанный Годфри Хаунсфилдом. Вместо обычной двумерной проекции новый метод собирал множество рентгеновских измерений под разными углами, после чего компьютер реконструировал поперечный срез тела.

Поговорим теперь о культуре.

Взлет и закат авторских блокбастеров

Технологическое будущее семидесятых существовало не только в лабораториях. Оно проникало и в производство массовой культуры. Голливуд переживает в этот момент один из самых необычных периодов своей истории (подробнее можно прочесть в книге Питера Бискинда 1998 года «Беспечные ездоки и бешеные быки, или Как поколение секса, наркотиков и рок-н-ролла спасло Голливуд»).

К концу шестидесятых традиционная студийная система находится в кризисе. Аудитория сокращается, старые жанровые формулы работают хуже, а руководители студий все хуже понимают молодого зрителя. Успех «Беспечного ездока» Денниса Хоппера в 1969 году показал, что фильм сравнительно небольшого масштаба, созданный новым поколением кинематографистов, может неожиданно стать крупным коммерческим событием.

В результате студии на некоторое время дают молодым режиссерам необычайно много свободы. Фрэнсис Форд Коппола снимает «Крестного отца», Мартин Скорсезе — «Таксиста», Питер Богданович — «Последний киносеанс», Уильям Фридкин — «Изгоняющего дьявола», Майкл Чимино — «Охотника на оленей». Рядом появляются Джордж Лукас и Стивен Спилберг со своими суперхитами «Звездные войны» и «Челюсти».

В этой просуществовавшей всего десять лет (и вместе с тем подарившей нам невероятное количество великих картин) модели режиссер полностью контролировал значительную часть производства фильма. 

В случае успеха эта модель работает великолепно. Но у нее есть очевидный предел: авторское видение не обязательно совпадает с финансовой логикой студии. 

Закатилась эпоха авторского большого кино довольно быстро и в результате цепи довольно загадочных совпадений: в конце 70-х-начале 80-х проваливаются (причем с небывалым треском, типа, собрав в 50 раз меньше бюджета) сразу несколько картин режиссеров, поставивших бестселлеры всего несколько лет назад. Особенно громкими провалами стали «Врата рая» Майкла Чимино и «От всего сердца» Копполы (который только что выпустил мегахит «Апокалипсис сегодня»). 

Параллельный гиперуспех продюсерского кино Лукаса и Спилберга (которые в 80-е объединятся для создания суперуспешной франшизы «Индиана Джонс») решает судьбу индустрии — и власть над кинопроизводством из соображений экономической целесообразности переходит в руки студийных продюсеров. 

Где она находится и до сих пор (привет бесконечным кинокомиксам Marvel).

Лукас и Спилберг предложили альтернативную модель кинопроизводства: не фильм-высказывание, а фильм-событие, понятный жанр, огромная рекламная кампания, узнаваемый образ и возможность продавать аудитории не только сам фильм, но и все связанное с ним содержание (мерч, игрушки). Все это оказывается гораздо более управляемой и денежно перспективной конструкцией. 

Задуманный еще в семидесятые и поставленный только в 2024-м «Мегалополис» Копполы можно прочитать как позднюю попытку вернуть себе ту степень режиссерского контроля, которая была возможна в Голливуде семидесятых. «Мегалополис» создавался вне обычной студийной системы и финансировался самим режиссером. 

В конце фильма герой Адама Драйвера, напоминающий Илона Маска, буквально толкает речь о том, что нам необходимо вернуться к способности представлять себе будущее, а не идти на поводу у сильных мира сего.

«Мегалополис» критики, как известно, разгромили. Вряд ли сегодняшняя аудитория в принципе была способна понять, о какой такой свободе и каком потерянном будущем Коппола вел речь — настолько за полвека нас всех надрессировали быть покорными и принимать статус-кво за «естественный порядок вещей».

Когда рок стал технологическим спектаклем

Различие между шестидесятыми и семидесятыми особенно хорошо заметно на примере группы Pink Floyd. В течение десятилетия группа прошла путь от экспериментального психоделического рока до одной из крупнейших стадионных групп мира, одновременно превращая студию звукозаписи и концертную площадку в единый инструмент.

Pink Floyd с конца шестидесятых экспериментировали с пространственным звучанием и уже в 1969 году демонстрировали раннюю систему surround sound — собственный Azimuth Co-Ordinator, позволявший перемещать звук между динамиками. То есть сама идея концерта как пространственного аудиовизуального опыта появилась у группы еще до того, как стадионный рок стал массовой индустрией.

В начале семидесятых эта логика получила гораздо более сложную форму. «Meddle» 1971 года и особенно сюита «Echoes», занимавшая целую сторону пластинки, показывали, что студия становится для группы не местом фиксации уже готового выступления, а лабораторией. Знаменитый первый «пинг» в «Echoes», например, возник из эксперимента Ричарда Райта со звуком рояля и эффектами. 

В 1972 году группа уже исполняла будущий «The Dark Side of the Moon» перед публикой задолго до завершения студийной записи, проверяя материал на концертах и постепенно меняя его структуру.

Это очень характерная для семидесятых модель работы: граница между лабораторией, репетицией и конечным продуктом начинает исчезать. «The Dark Side of the Moon» фактически создавался одновременно в студии и на сцене. Группа могла проверить композицию перед аудиторией, изменить ее, снова записать и только потом зафиксировать окончательную версию.

Для создания стремительной электронной последовательности в композиции «On The Run» использовался EMS Synthi AKS: из-за отсутствия современной синхронизации последовательность приходилось программировать вручную и воспроизводить в реальном времени. То, что сегодня можно было бы сделать программным секвенсором за несколько минут, тогда требовало непосредственной работы с аппаратурой.

«The Dark Side of the Moon» вышел в 1973 году и сразу был объявлен шедевром многоканальной записи. На легендарной пластинке (одной из самых продаваемых в истории) музыка, голоса, шумы, электронные эффекты и монтаж образовывали единую среду. На пластинке звучит бой часов (по этому вступлению к композиции «Time» многие десятилетия в музыкальных магазинах проверяли звучание аппаратуры), стрекочут кассовые аппараты, громыхают шаги, призрачно мечутся голоса, переплетаются дыхание, синтезаторы и обработанные инструменты. 

Этот альбом одновременно был сложным технологическим объектом и чрезвычайно успешным массовым продуктом. После его выхода Pink Floyd превратились из успешной британской группы в глобальную стадионную силу. В 1973 году они уже устанавливали рекорды кассовых сборов на отдельных выступлениях, а последующие туры проходили на аренах и стадионах.

Десятки тысяч людей физически находились далеко от сцены, и музыкантам требовалась уже не просто хорошая аппаратура, а целая инженерная система воспроизведения. Pink Floyd экспериментировали с квадрофоническим звуком, специальными микшерными пультами, многоканальной коммутацией и распределением звука по пространству. 

Вместе с этим росло и отчуждение. Два следующих альбома группы, «Wish You Were Here» (1975) и «Animals» (1977) демонстрировали все более мрачную, местами откровенно дистопичную музыку. 

На последнем концерте тура «Animals» в июле 1977 года конфликт Роджера Уотерса с агрессивной частью аудитории достиг точки, после которой он начал размышлять о физической и психологической стене между артистом и зрителем. 

Из этой ситуации постепенно вырос «The Wall» (1979), самый успешный альбом и концертный тур в истории, с которым Уотерс выступает до сих пор (метаирония ситуации здесь уже давно достигла всех мыслимых пределов).

Последний альбом классических Pink Floyd семидесятых одновременно очень наглядно символически завершает несколько линий десятилетия. Перед нами мультимедийная конструкция, объединяющая музыку, сценографию, анимацию и драматический сюжет, который сам по себе зафиксировал полный крах идеалов контркультуры 60-х и наступление эпохи тотального отчуждения, цинизма и разочарования. 

«The Wall» последовательно деконструирует главные общественные институты, которые раньше казались незыблемыми: школу («Another Brick in the Wall (Part 2)» стал гимном против стандартизированного образования, превращающего детей в конвейерное «мясо»), семью («Mother», где гиперопекающая мать и отсутствие погибшего на войне отца символизируют разрушение традиционных семейных опор), государство и общество («The Trial», где судебный процесс наглядно обнажает бездушную карательную машину социума).

Сценическая постановка в 80-х (и фильм Алана Парсонса) окончательно превращает концерт в инженерно-театральное представление, где сама архитектура сцены становится частью произведения.

Альбом зафиксировал смерть старого рока, одновременно признав, что стадионные шоу превратились в отчуждающий конвейер, и став монументальным (и парадоксальным) памятником этому кризису.

Как будущее стало системой

Вообще, в 70-х произошло много чего еще. Например, подтвердилось существование кварков и первых калибровочных бозонов, ставших частью системы, получившей в 1975 году название «Стандартная модель». А тотальная деколонизация девяти стран Африки (десятой под конец десятилетия стала Родезия, чей конец был очень печален, сегодня это государство называется Зимбабве) запустила ряд геополитических процессов, которые продолжаются до сих пор.

Отрезвление после прорывов 60-х было очень серьезным и очень болезненным. Оказалось возможным действительно очень и очень многое — но так мало по сравнению с тем, о чем мечталось на цивилизационном уровне.

К концу 70-х мы оказались в мире с первыми компьютерами и языками программирования, системой фантастических киноблокбастеров, великолепной потребительской электроникой — но и в мире, где социальные сдвиги, как оказалось, очень жестоко и дорого придется оплачивать (валютой, курс которой теперь может быть совершенно произвольным), а энергетические ресурсы могут стать не средством справедливого распределения, а инструментом агрессивного давления на целые страны.

Но в любом случае прогресс куда-то начал идти — и те, кто жили в это десятилетие, были слишком захвачены этим прогрессом, чтобы заметить в нем уже зарождающиеся признаки того, что даже и эта ограниченная свобода 70-х покажется раем по сравнению с тем агрессивным оскалом безальтернативного капитализма, что будет после.