ЭВМ в народном хозяйстве: Госбанк, медицина и образование

Часть 1 — ЭВМ в народном хозяйстве: лампы, кибернетика, «Урал-1»

Часть 2 — ЭВМ в народном хозяйстве: поколения, тяжёлая промышленность и энергетика

Часть 3 — ЭВМ в народном хозяйстве: железная дорога, «Сирена» Аэрофлота, с/х и стройка ← вы находитесь здесь

Часть 4 — ЭВМ в народном хозяйстве: Госбанк, медицина и образование ← вы находитесь здесь

Задумывались ли вы, как в стране без банковских карт и интернета деньги ходили между предприятиями? Завод в Челябинске отгрузил трубы, совхоз под Ташкентом купил технику, инженер в Новосибирске получил зарплату — и всё это должно было сойтись в единый баланс. Причём сойтись с точностью до копейки: за копейкой в Госбанке следили строже, чем за иным секретным чертежом.

В прошлых статьях мы разобрали, как ЭВМ заходили в советскую промышленность, и посмотрели на сами машины — лампы, поколения, «Уралы». Продолжаем. Сегодня три сюжета: деньги, медицина и образование. А на десерт — история одной машины, которую сгубила её собственная необычность. Но о ней в самом конце.

Госбанк

Госбанк СССР был финансовым мозгом плановой экономики. Через него проходили абсолютно все безналичные расчёты страны — от зарплаты того самого новосибирского инженера до многомиллионных платежей за турбины для электростанций. Всё стекалось в центр и превращалось в сводки, которые ложились на стол руководству Госплана.

И вот что любопытно. Когда первые ЭВМ ещё стояли только в закрытых НИИ, у Госбанка уже была своя «цифровая» индустрия. В кавычках — потому что цифры там были, а электроники почти не было.

Ещё в 1935 году при Правлении Госбанка создали Фабрику механизированного учёта — ФМУ, с филиалом в Ленинграде. К началу 1960-х ведомственная статистика рапортовала: механизировано больше 99% обработки учётной информации. К таким круглым цифрам я привык относиться с подозрением — рапорт есть рапорт, — но порядок явно верный: счётные машины стояли практически во всех учреждениях банка.

Технически это были счётно-перфорационные машины. Сердце комплекта — табулятор: читает перфокарты, суммирует и печатает итоги на широкой бумажной ленте. Вокруг — целая свита: перфораторы для пробивки отверстий, сортировщики, раскладывающие карты по карманам, контрольники для верификации, расшифровочные машины и даже «умножающие перфораторы» для арифметики посложнее. Сотни килограммов железа гудели и стрекотали в огромных залах, пережёвывая десятки тысяч карточек в день.

Табуляторы и вообще электромеханические вычислительные машины — ЭМВМ — это отдельный пласт истории, заслуживающий своей статьи. Начиная с переписи населения США 1890 года, где дебютировала машина Холлерита, и примерно до 1960-х на этой технике держался учёт доброй половины мировой экономики. По нынешним меркам — примитив. Но всё же на голову выше арифмометра «Феликс», и именно на ЭМВМ до блеска отработали технологию перфокарт, которую потом унаследовали ЭВМ. А сегодня этот пласт стёрся из памяти: многие искренне уверены, что после счётов и арифмометров сразу пошли компьютеры. Не сразу.

Теперь масштаб. Только московская ФМУ ежедневно принимала 200–250 тысяч перфокарт от учреждений Московской городской конторы. Вместе с сопроводительными бумагами — сотни килограммов документов. В день. По стране счёт шёл на миллионы карт, и вал этот рос быстрее, чем возможности техники.

Банку грозил настоящий бумажный затор.

В начале 1960 года Правление Госбанка пошло в правительство с просьбой выделить под автоматизацию профильный институт — задачу приравнивали по важности к оборонным. Головным назначили Пензенский НИИ управляющих вычислительных машин. Пенза в нашем цикле уже встречалась: там делали «Уралы». Это соседство сыграет свою роль.

В 1961-м главным конструктором системы с незамысловатым шифром «Банк» стал Евгений Рассказов. Дальше — долгая, тяжёлая работа: в промышленную эксплуатацию система вышла в 1972 году, а проектной мощности достигла к 1975-му.

Двенадцать лет от распоряжения до промышленной эксплуатации.

Не многовато ли? А потом посмотрел, что именно построили пензенцы, и вопросы отпали. «Банк» стал первой в СССР системой централизованного бухгалтерского учёта на ЭВМ, в которую данные стекались по телеграфным и телефонным каналам прямо из отделений. Если по-современному — распределённый банковский бэкенд образца 1972 года.

Внутри стояли двухмашинные комплексы с общими полями оперативной памяти — по тем временам большое техническое достижение. Пара «Урал-14» работала «процессором обработки», пара «Урал-11» — «процессором ввода-вывода». Московское ядро, самое нагруженное в стране, состояло из четырёх «Урал-14» и двух «Урал-11». Такое разделение ролей пензенцы предложили первыми в стране. Запомните эту схему — она ещё всплывёт.

Кстати, знаете, что стояло в отделениях банка в качестве терминалов? Рулонные телеграфные аппараты. Обычные телетайпы — дешёвые и давно освоенные промышленностью. Шестьдесят московских отделений соединялись с вычислительным центром линиями городской телефонной и телеграфной связи на скоростях 50–200 бод, а специальные устройства сопряжения У-685 и У-686 держали одновременную работу 256 каналов и обходились в 3–4 раза дешевле на канал, чем известные тогда решения. Глупый дешёвый терминал плюс умный центр — по нынешним меркам это архитектура тонких клиентов. Кстати, очень рамеевский подход: помните перфоленту «Урала-1» из киноплёнки? Если что-то можно взять «из коробки» — берём из коробки.

Объёмы у этой связки были такие. На вход московской системы ежесуточно поступало 350 тысяч платёжных документов — порядка 15 миллионов алфавитно-цифровых знаков. В памяти хранилось состояние 150–200 тысяч лицевых счетов. Результаты выдавались сразу на восемь печатающих устройств — готовые банковские документы по тремстам формам. Программное обеспечение тянуло на 400 тысяч команд.

И всё это — на магнитных лентах и барабанах, без единого жёсткого диска.

Пара слов о том, что именно считала система, — без этого непонятен масштаб подвига. Основой безналичных расчётов в стране была система межфилиальных оборотов, МФО, введённая ещё в 1933 году и дожившая до 1990-х. Участвовали в ней все учреждения Госбанка плюс Внешторгбанк.

Каждый перевод рождал лавину бумаг: начальное авизо — уведомление об операции, ответное авизо, а затем квитовка — сверка одного с другим. Обработка вручную. Неделями. До автоматизации квитовка съедала пропасть времени и огромный штат; «Банк» перевёл её на ЭВМ и сжал до часов.

Но даже после внедрения ЭВМ результаты квитовки по-прежнему распечатывались в виде табуляграмм и рассылались по отделениям, где бухгалтеры вручную сличали их с авизо. Доверие к «думающим машинам» приходило медленно.

Получив от «Банка» ощутимый экономический эффект, Правление решило распространить подход на всю страну. Систему тиражировали в 13 крупных промышленных центрах — от Горького до Алма-Аты, — а параллельно, с 1972 года, начали строить единую отраслевую систему: ОАСУ Госбанка СССР.

Хронология тут слоёная: московский «Банк» ещё выходил на проектную мощность, а его наработки уже расползались по стране и ложились в фундамент следующего этапа. В жизни больших систем так бывает чаще, чем в учебниках.

Научным консультированием при Правлении занималась группа учёных под руководством Глушкова. Того самого, чью ОГАС мы разбирали в первой части. Общегосударственную систему ему построить не дали — зато банкиры его идеи охотно взяли в дело.

ОАСУ строилась как четырёхуровневая звезда с центром в Москве: районные отделения, 173 областные конторы, республиканские конторы в столицах союзных республик и Главный вычислительный центр при Правлении. В системе реализовали 123 задачи учёта и 64 задачи управления — от аналитического учёта операций Внешторгбанка до расчёта и распределения кредитных лимитов для предприятий по всему Союзу. В конце операционного дня данные консолидировались наверху, и там сводился баланс всей банковской системы страны.

Технической базой стали ЕС ЭВМ — сначала ЕС-1033, позже ЕС-1060. Схему вычислительного ядра — раздельные «процессор обработки» и «процессор ввода-вывода» — повторили с банковских «Уралов». Только дисковые накопители ЕС резко подняли скорость: то, что на лентах крутилось часами, на дисках стало вопросом минут.

В областных центрах поменьше работали малые машины М-6000 и М-5000, а для банковской специфики построили любопытный гибрид — СМ-1600. Это двухпроцессорный комплекс: рядом с СМ-4-совместимым процессором (то есть архитектурой PDP-11) стоял второй, понимавший систему команд М-5000. Переходник между эпохами: старый банковский софт продолжает работать, новая техника осваивается, и никто не переписывает всё разом. Задачу миграции legacy-систем, как видите, изобрели задолго до нас.

Под связь сделали собственную групповую аппаратуру сопряжения ГАС-Ц: 32 телефонных канала до 1200 бод на устройство, с возможностью перевести любой канал в режим служебных переговоров. Двенадцать видов специализированного банковского оборудования — концентраторы, терминалы, сервисную аппаратуру — с 1982 по 1988 год серийно выпускал киевский Боярский завод «Искра».

К концу 1988 года в системе Госбанка и свежесозданных спецбанков работало 70 вычислительных центров, связанных 9500 линиями связи. На машинную обработку перешло 90–95% учреждений банка.

Для ГВЦ на улице Свободы в Москве строили отдельное монументальное здание — сейчас оно известно как технологический центр Центробанка в Тушине. Строили, по традиции больших строек, долго: начали в середине 1970-х, а достроили уже в другой стране, в 1990-х. Долгострой пережил и систему, и само государство, под которое проектировался.

В итоге Госбанк построил себе то, о чём Глушков мечтал для всей экономики: единую централизованную систему учёта в масштабах страны. Правда, только для денег.

Но хотя бы для них.

Медицина

У АСУ «Здравоохранение» был, пожалуй, самый тяжёлый путь из всех, что были и будут. И самый интересный главный герой — наш старый знакомый. Анатолий Иванович Китов, инженер-полковник: создатель первого в стране отдела ЭВМ и вычислительного центра Минобороны, соавтор статьи, реабилитировавшей кибернетику, человек, предложивший Хрущёву сеть вычислительных центров на всю страну.

За что и поплатился.

Напомню канву. В 1959 году Китов отправил Хрущёву второе письмо с проектом ЕГСВЦ — Единой государственной сети вычислительных центров двойного назначения. В мирное время сеть считает экономику, в военное — работает на оборону. Логика железная: дорогущие машины не должны простаивать. Но письмо ушло «через голову» непосредственного начальства, а слишком прозрачная система учёта многим показалась покушением на собственную власть.

В 1960 году Китова исключили из партии и сняли с должности заместителя начальника ВЦ-1 — того самого центра, который он же и создал. Фактически выдавили из Вооружённых сил. В некоторых публикациях его называют начальником ВЦ-1; но должность была именно замначальника по научной работе. Центр он построил, но формально командовал им другой человек. Армейская арифметика.

Казалось бы, конец карьеры.

Не конец. У Китова оказалось два козыря в рукаве: репутация и союзники. Соавтора первого в стране учебника по ЭВМ и программированию сложно выкинуть из профессии — уже через год его восстановили в партии, хотя в должности так и не восстановили. А главное, за него вступились академики: Аксель Берг (помните, это он в своё время дал ход идее Рамеева, тесен мир советской кибернетики) и Алексей Ляпунов. Они включали опального полковника в свои доклады, помогли опубликоваться в главном партийном журнале «Коммунист», Берг взял его текст в свой знаковый сборник «Кибернетику — на службу коммунизму». Отношение к кибернетике к тому времени развернулось на сто восемьдесят градусов, и постепенно стало ясно: Китов не выскочка и не диверсант. Он просто пришёл раньше времени.

В середине 1960-х Китов перешёл в Министерство радиопромышленности — одно из девяти оборонных министерств. Директор Главного вычислительного центра МРП, заместитель директора НИИ автоматической аппаратуры и, главное, главный конструктор отраслевой АСУ, проект которой приняли за типовой для всей оборонной «девятки». Масштаб уже не тот, что в мечтах о ЕГСВЦ, но человек оставался в гуще событий.

А к началу 1970-х стало окончательно ясно: к идее общегосударственной системы наверху не вернутся. И Китов сделал ход, которого от него не ждал никто, — ушёл в здравоохранение. В отрасль непроизводственную, консервативную, с негласной кастовостью и вечными согласованиями. Зато огромную: советская медицина была одной из крупнейших государственных систем мира и тонула ровно в том же информационном вале, что и промышленность. И — существенная деталь — туда не лез никто из системщиков. Свободное поле.

К 1975 году его коллектив выпустил технический и рабочий проекты АСУ «Здравоохранение», охватившие все подразделения Минздрава — от лечебно-профилактической работы до кадров и экономики. В 1976-м вышла монография Воробьёва и Китова «Автоматизация обработки информации и управления в здравоохранении» — первая в стране книга по медицинской информатике. Соавтор-замминистра тут, кстати, не свадебный генерал: без прикрытия сверху в Минздраве тех лет нельзя было сдвинуть вообще ничего.

Работа началась с информационной модели министерства. Не набора таблиц, а формализованной структуры. По одной оси — лечебные специализации, от хирургии до терапии. По другой — территория, от районной поликлиники до кремлёвской больницы. Третья ось — время: перспективные планы. Специалисты, которые сегодня разбирают эти материалы, говорят, что по идеологии это был один из первых в СССР прообразов OLAP — многомерного анализа данных. Да, сходство скорее концептуальное, но для 1970-х и это очень сильно.

На этой модели выстроили подсистемы на все стороны жизни министерства. Одну рассмотрим подробнее, остальные мимоходом. Подсистема лечебно-профилактического обслуживания следила за качеством диспансеризации и профосмотров. Звучит скучно ровно до момента, пока не вспомнишь масштаб: речь о десятках миллионов человек, которых надо учесть, распределить по больницам и санаториям и по каждой территории свести показатели. Вручную это не решалось никак — ни при каком штате. Рядом работали подсистемы санитарно-эпидемиологического обеспечения — учёт и прогноз инфекционной заболеваемости, на минуточку, в масштабах страны, — кадров, где велись данные о сотнях тысяч врачей и медсестёр, и экономики: зарплаты, снабжение медикаментами, оборудование.

Вторая опора системы — язык НОРМИН. Название расшифровывается как работа с «НОРМализованной ИНформацией». Проблема была простая и неразрешимая: врач не будет писать запросы на птичьем языке программистов. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Китов решил её в лоб — сделал непроцедурный язык на основе нормализованного русского. Запрос выглядел примерно так: «ПОКАЗАТЬ БОЛЬНЫХ ГИПЕРТОНИЕЙ ПО ПРИМОРСКОМУ КРАЮ ЗА 1976 ГОД». И человек в белом халате, ни разу в жизни не видевший перфокарту, получал свой ответ.

Как тебе такое, ChatGPT? Ладно, признаю: до языковых моделей там было как до Луны. НОРМИН не угадывал, что вы имели в виду, и не подбирал слова по вероятности. У него была жёсткая грамматика: отфильтровать записи по заданным полям, строго по критериям. Никакой семантики. По духу это скорее SQL, натянутый на русский язык. Но сама идея — что с базой данных должен разговаривать врач, а не программист-посредник, — для 1970-х звучала дерзко.

Шло ли внедрение гладко? Разумеется, нет. Главная беда — кадры: зарплаты в информационно-вычислительных центрах здравоохранения были заметно ниже, чем в промышленности, и люди, умевшие обслуживать технику, утекали туда, где платят. Вторая — деньги: больница не могла просто взять и купить себе ЭВМ с машинным залом. Третья — сами люди: врачи и администраторы, привыкшие к бумаге, встречали «думающие машины» без энтузиазма. Помним табуляграммы Госбанка? Здесь была та же история, только в белых халатах.

Но один полигон сработал в полную силу — 3-е Главное управление Минздрава, отвечавшее за здоровье работников атомной промышленности. Ведомство закрытое, дисциплинированное и с деньгами. Именно там довели до промышленной эксплуатации одну из первых полностью автоматизированных систем — главным конструктором снова был Китов. Там же отшлифовали НОРМИН: поиск по базе занимал доли секунды.

Китов создал в стране научную школу медицинской информатики и долгие годы представлял СССР в Международной федерации по обработке информации — IFIP. А сама АСУ «Здравоохранение» в полном объёме так и не заработала: замысел оказался больше, чем ресурсы. Знакомый по нашему циклу сюжет — ОГАС, ЕГСВЦ, теперь вот медицина.

У Китова, похоже, была такая судьба: проектировать системы, до которых страна не дотягивалась.

Образование

История компьютеризации вузов — это сначала история борьбы за машинное время. Возьмём Горьковский университет, нынешний ННГУ. Ещё в 1954 году приказом Минвуза ему поручили создать вычислительный центр и начать разработку собственной ЭВМ — «Машины ГИФТИ», по имени университетского физтеха. А в 1960-м в университет приехала М-20 — двадцать тысяч операций в секунду, машина из высшей лиги.

Что значило «поставить М-20» на практике? В учебном корпусе на улице Свердлова под неё отдали две аудитории, в подвале оборудовали генераторную и пробурили скважину до водоносного слоя — для охлаждения. Ещё раз: не кондиционер поставили. Скважину пробурили. И это была штатная практика тех лет.

Кстати, про лампы. Часто пишут, что в М-20 было четыре с половиной тысячи ламп. Нет: ламп в ней стояло 1600, а логику в основном собрали на полупроводниковых диодах — вот их было несколько тысяч. Для сравнения, «Стрела» из первой части несла около шести тысяч ламп. Именно поэтому М-20 по ламповым меркам считалась машиной приличной надёжности. Но лампа есть лампа: перегорит — ищи. Штат университетского ВЦ поэтому состоял в первую очередь из инженеров-электронщиков и техников по ремонту ячеек, а большие задачи считали ночью, когда электросеть стабильнее и меньше желающих отвлечь машину.

Схожая картина была по всем вузам. В Ленинградском горном институте лабораторию вычислительной техники оснастили «Минском-1» и польской «Одрой-1204». Зоопарк.

К середине 1960-х появились машины, сделанные с прицелом именно на инженерные расчёты и учёбу. Главная — «Наири» из Еревана: разработка НИИ математических машин, главный конструктор Грачья Овсепян, серийный выпуск с 1964 года. Полупроводниковая, относительно недорогая, с 36-разрядным словом, оперативной памятью на ферритах в 1024 слова и долговременным ЗУ на 16 384 слова. Но покупали её не за разрядность. Главная фишка: формулы можно было вводить на обычном математическом языке, без программиста-посредника. Для вуза — подарок.

В Кировском сельхозинституте «Наири-2» не только учила студентов, но и, по воспоминаниям сотрудников, обсчитывала приёмную комиссию во время вступительных экзаменов. Картина: абитуриенты потеют над билетами, а шкаф с лампочками в соседнем помещении считает их баллы и формирует списки к зачислению. АСУ «ВУЗ» на минималках, середина шестидесятых.

Самое интересное в университетских ВЦ — их вторая жизнь. Формально они обслуживали учёбу и науку. Фактически — вкалывали по хоздоговорам на промышленность всего региона.

ВЦ Воронежского университета, созданный в 1958 году, был первым во всём Центральном Черноземье и с самого начала работал по принципу «три в одном»: учебный процесс, научные исследования, помощь предприятиям. Заказы шли от заводов, вузов и НИИ всего региона, а с приходом БЭСМ-4 и М-222 центр дорос до экономической кибернетики, САПР и АСУ. Договорные работы, как аккуратно формулировали тогда, строились «как на свободном волеизъявлении сторон, так и под воздействием государственной воли». Перевожу с канцелярского: спускался план «рассчитать оптимальный раскрой для мебельной фабрики к 1 марта» — и ВЦ брал под козырёк.

Загрузка при этом была зверская. В одном из вузовских центров в 1980-х основной парк машин работал по 14,8–15,6 часа в сутки при норме Минвуза в 10 часов.

Полторы нормы. Круглосуточно. Годами.

В Томском политехе в 1976 году пошли дальше и собрали УНПК «Кибернетика» — учебно-научно-производственный комплекс, где рядом с профильным факультетом работал хозрасчётный вычислительный центр со статусом юридического лица. По сегодняшним меркам — университетский IT-кластер: студенты проходят практику на реальных задачах, профессура внедряет свои разработки в производство, и всё это внутри одного вуза. А ВЦ Сибирского отделения Академии наук вместе с НГУ в Новосибирске вообще превратился в кузницу: из его сотрудников выросло больше тридцати докторов наук, на его базе создали десяток кафедр.

Заодно университеты автоматизировали сами себя. В 1970-х пошли системы класса «АСУ-ВУЗ» — чего стоят одни названия подсистем: «Абитуриент», «Текущая успеваемость», «Нагрузка», «Расписание». Мечта любого деканата: не сводить ведомости руками.

В Пермском университете, где вычислительный центр открыли одним из первых в Минвузе РСФСР — 1 февраля 1960 года, — задачи управления вузом решали на машинах комплексно, от учёта кадров до дипломного проектирования. К концу 1980-х свой ВЦ стал для приличного университета таким же обязательным атрибутом, как библиотека.

Восьмидесятые — десятилетие, когда ЭВМ вышли из священных машзалов в учебные классы. Появились КУВТ, комплекты учебной вычислительной техники, и на столах оказались машины, которые десятью годами раньше заняли бы комнату.

ДВК — «диалоговые вычислительные комплексы», архитектурные наследники PDP-11. В вузовских лабораториях они работали и станциями для отладки программ встраиваемых микро-ЭВМ, и терминалами в сетях. БК-0010 и БК-0011 — бытовые машинки, подключавшиеся к обычному телевизору и грузившие программы с магнитофона; они добирались и до школ, и до институтов. УКНЦ, «Корвет» и «Агат» умели объединяться в локальную сеть: головная машина учителя плюс ученические места. УКНЦ, кстати, тоже родня PDP-11, а «Агат» — советский аналог Apple II. Именно аналог. Полным клоном его называть всё же неправильно.

Теперь про людей, потому что техника без них — мебель. Систему подготовки начинали с абсолютного нуля. В 1950 году в ИТМиВТ заработал семинар по программированию под руководством математика Люстерника. В 1951-м Сергей Лебедев прочитал в МЭИ первый курс по цифровой вычислительной технике. На мехмате МГУ кафедра вычислительной математики существовала с 1949 года, и в начале 1950-х Алексей Ляпунов начал читать там свои «Принципы программирования» — курс, с которого выросло целое поколение. Штучная, почти ювелирная подготовка: счёт студентов шёл на десятки.

Дальше — характерная деталь эпохи. Летом 1954 года распоряжением Совмина предписали организовать курсы математиков-расчётчиков для атомного проекта: кадры под ЭВМ готовили в том же режиме и с тем же грифом, что и сами изделия. А в 1956–1957 годах шестерых студентов из Горького отправили на стажировку в Москву — слушать лекции Ершова и считать на БЭСМ. Шесть человек. На весь университет. Больше мест не было.

Потом спрос стал массовым. На рубеже 1960–1970-х в университетах открыли специальность «Прикладная математика», и готовили по ней фундаментально — «от машины Тьюринга и машинных кодов до языков высокого уровня и проблемно-ориентированных языков». А в 1980-е дело дошло до непрерывного образования: при вузах массово открывались факультеты повышения квалификации, и за парты сажали уже преподавателей, инженеров и директоров предприятий. Как вспоминал один из участников, в 1984 году «на кафедре появился первый класс микро-ЭВМ «Электроника Д3-28», на котором проводились курсы переподготовки преподавателей, учителей и руководителей республики».

Вот эта армия — инженеры и программисты, прошедшие университетские ВЦ, — в 1990-е и стала костяком российского IT.

Среди машин, созданных для вузов, одна стоит особняком. Настолько, что о ней спорят до сих пор.

«Сетунь»

В середине 1950-х академик Сергей Львович Соболев, заведующий кафедрой вычислительной математики МГУ, рассчитывал получить для университета ЭВМ М-2 из лаборатории Исаака Брука. Но на выборах в академию Соболев проголосовал не за Брука, а за Лебедева. Брук обиделся — и машину не дал.

Дальше, по воспоминаниям Брусенцова, всё было на грани абсурда. Молодой инженер пришёл к Соболеву с вопросом «чем же я теперь буду заниматься» — и услышал: а давайте сделаем свою. Так в 1956 году в только что созданном вычислительном центре МГУ стартовал проект малой машины для учебного процесса и научных расчётов. Руководителем стал Николай Петрович Брусенцов, выпускник МЭИ. Коллектив — два десятка человек: восемь вчерашних выпускников МЭИ и МГУ да дюжина техников и лаборантов.

Никакой троичности в задании, разумеется, не было. Планировали обычную двоичную машину.

На чём строить? Лампы отпадали сразу: прожорливы и капризны, а машину хотели дешёвую и надёжную. Транзисторы в середине 1950-х были ещё сырыми. Оставались магнитные элементы — феррит-диодные ячейки, и Брусенцова отправили знакомиться с ними в закрытую лабораторию Гутенмахера, где на этой базе уже построили двоичную машину ЛЭМ-1.

У реальных ферритовых сердечников петля гистерезиса не идеально прямоугольная. При перемагничивании возникают паразитные сигналы, они накапливаются, и в какой-то момент помеха превращает ноль в единицу. Чтобы этого не случалось, в схему добавляли компенсационные сердечники: их обмотка включена встречно и гасит помеху. Полезной работы такой сердечник не делает. Чистый балласт, который борется с недостатками схемы.

Брусенцов посмотрел на этот балласт и задал вопрос, который стоил всей последующей истории: а почему, собственно, второй сердечник должен просто стоять и гасить помехи? Он переработал схемотехнику так, что пара «основной плюс компенсационный» стала устойчиво держать три состояния вместо двух. Балласт вышел на работу.

А там, где элемент умеет три состояния, троичный код напрашивается сам.

В «Сетуни» использовалась симметричная троичная система: каждый разряд принимает значения −1, 0 и +1. У неё есть свойства, от которых у любого, кто мучился с дополнительными кодами, теплеет на душе. Знаковый бит не нужен — знак числа читается прямо из разрядов. Смена знака — поразрядная инверсия, одна операция. Округление — простое отбрасывание младших разрядов, без флагов и поправок. Вся двоичная кухня с обратными и дополнительными кодами не нужна в принципе.

Более того, математики показали: если считать, что цена ячейки памяти пропорциональна числу её устойчивых состояний, то самой экономичной оказывается система счисления с основанием, ближайшим к числу e ≈ 2,718. Из целых чисел ближе всех тройка. На пальцах: пусть каждое состояние стоит рубль, а бюджет — сто рублей. Двоичных ячеек по два рубля мы купим полсотни, и они дадут 2⁵⁰ комбинаций. Троичных по три рубля — тридцать три штуки, а это уже 3³³ комбинаций. Примерно впятеро больше. Те же деньги — впятеро больше представимых чисел.

Звучит красиво, но посмотрите внимательно на фундамент: вся эта арифметика держится на допущении, что элемент на три состояния стоит ровно в полтора раза дороже элемента на два. Полтора двоичных за один троичный — и ни копейкой больше.

Запомним это допущение. Мы к нему вернёмся.

На феррит-диодные ячейки Брусенцова троичность легла как родная, и опытный образец заработал уже в конце 1958 года. Внутри — порядка 3500 феррит-диодных элементов, три с небольшим сотни транзисторов и немного ламп с реле по мелочи. Система команд — 24 одноадресные команды. Всего двадцать четыре: сегодня это назвали бы RISC-минимализмом. Считала машина и с фиксированной, и с плавающей запятой.

В 1960 году «Сетунь» прошла государственные испытания, показав 95% полезного времени. Помним из первой части: для типичной ламповой машины 75% считались отличным результатом. А тут — девяносто пять, причём у машины, собранной руками двух десятков вчерашних студентов. Опытный образец после этого проработал ещё полтора десятка лет.

Теперь цена: 27,5 тысячи рублей со всей периферией. Условная «Минск-32» стоила на порядок дороже.

С 1961 по 1965 год Казанский завод выпустил 46 машин — по другим данным 50; источники расходятся. Тридцать из них ушли в вузы, остальные — на заводы и в НИИ. Работали «Сетуни» по всей стране, зачастую без ЗИПа и без штатных инженеров по обслуживанию. Для эпохи, когда при каждой ЭВМ дежурила бригада электронщиков, — почти неприличная самостоятельность.

Интерес был и за рубежом. Чехословакия хотела купить лицензию и наладить выпуск «Сетуни» на заводе имени Яна Швермы: чехи прикинули, что смогут продавать машину по рыночным ценам с хорошей прибылью, подготовили магнитные барабаны, печать, устройства ввода. Не хватало только документации.

Казалось бы — вот он, успех. А дальше начинается та часть истории, из-за которой про «Сетунь» спорят до сих пор.

Казанскому заводу машина была невыгодна. Не технически — экономически: план измерялся в валовых рублях, а «Сетунь» была слишком дешёвой. Выпускаешь дешёвую машину — не выполняешь план по валу. Выпускали по 12–20 штук в год, потом свернули совсем. Вдумайтесь: дорогая и капризная машина была для завода выгоднее дешёвой и надёжной.

С лицензией вышло ещё некрасивее. Брусенцов вернулся из Чехословакии с хорошими новостями, а его вызвал референт председателя Совмина и сообщил: лицензию продавать нельзя, машина «не прошла государственных испытаний». Испытания были пройдены в 1960 году. Слова референта были прямой ложью, и Брусенцов вспоминал тот разговор с горечью до конца жизни.

В 1970-м появилась «Сетунь-70» — не модернизация, а самостоятельная машина с новой архитектурой. Но к этому времени страна уже приняла решение копировать IBM System/360 в рамках Единой системы ЭВМ. В унифицированном двоичном мире троичной экзотике места не нашлось; лабораторию постепенно переориентировали на другие темы.

Обычно на этом список причин и заканчивают: жадный завод, лукавый чиновник, унификация. Всё так, всё было. Но, положа руку на сердце, надо назвать ещё одну причину — главную. В 1970 году она ещё не встала в полный рост, но дальше Брусенцов упёрся бы в неё неизбежно.

Помните допущение, на котором держалась вся троичная экономика? Троичный элемент — в полтора раза дороже двоичного. С феррит-диодными ячейками это худо-бедно сходилось: Брусенцов получил три состояния практически из того же железа, что и два, — балласт-то уже стоял в схеме. Но ферриты умирали. Вся электроника уходила в транзисторы, а следом в интегральные схемы. А транзистор — идеальный ключ: открыт или закрыт, сигнал есть или нет. Два состояния он отдаёт даром. Третье устойчивое состояние на кремнии сделать можно, но дорого: больше элементов, жёстче требования к уровням сигналов, хуже помехоустойчивость. В общем, стоимость троичной логики х1,5 от двоичной – даже близко нет. Гораздо, гораздо дороже.

И экономика победила.

Такой вот получился комплект: банк, построивший себе централизованную систему на всю страну; полковник, проектировавший системы на вырост; университетские центры, выковавшие кадры для всего этого хозяйства; и троичная машина, которую погубила собственная дешевизна в моменте и дороговизна в перспективе.

В следующей части продолжим — советским ЭВМ ещё было где работать.