«Люди рвались сюда. К себе домой рвались». Беженцев из Украины и российского приграничья выселяют из ПВР в Тульской области. Им некуда идти. Репортаж «Берега»

Правительство Тульской области решило выселить жильцов из местных пунктов временного размещения (ПВР). С 2022 года туда приезжают беженцы из Украины и населенных пунктов российского приграничья. Многие из них — матери-одиночки с детьми, пожилые люди или те, кто только недавно выбрался из мест, где идут боевые действия, и еще не успел найти работу и наладить быт. Вернуться домой эти люди не могут: в местах, где они жили, продолжается война; многие дома и даже целые населенные пункты разрушены.

Журналисты кооператива «Берег» поговорили с жителями одного из ПВР в Тульской области о том, как они стали беженцами и каким видят свое будущее после выселения. «Медуза» публикует этот текст целиком.

«Все мы слезно просим, чтобы нас не выкинули на улицу»

Парковка у санатория в Тульской области уставлена машинами с необычными для этих мест номерами регионов. «180» и «181» — аннексированные ДНР и ЛНР. Самый редкий номер — «188». Такие выдавали в Харьковской области в те шесть месяцев 2022 года, что часть региона была оккупирована Россией.

На качелях перед двумя корпусами, ставшими пунктом временного размещения беженцев (ПВР) всего два года назад, катаются школьники. Двор окружен соснами. Лавочки под пластиковыми навесами заняты взрослыми — они курят и о чем-то беседуют. 

Обычно все эти люди живут в соседнем комплексе, который работает как ПВР еще с 2022 года. Летом администрация переселяет их и отдает номера получше туристам и участникам форумов, которые здесь проводят. За самый дешевый домик на двоих те платят восемь тысяч рублей в сутки. 

Условия проживания беженцы хвалят. Жалуются только на питание: в номерах готовить не разрешают, а еда из столовой иногда оказывается не приготовленной как следует или испорченной. 

В мае 2026 года правительство Тульской области приняло постановление, по которому всех беженцев должны были выселить из пунктов временного размещения до 1 сентября. Исключение сделали только для нескольких категорий.

В ПВР жителям, по их словам, угрожали, что если они не уедут сами, их выгонит ОМОН. Беженцы обратились за поддержкой в местные Министерство соцзащиты, прокуратуру, к губернатору Тульской области Дмитрию Миляеву. А потом записали и видеообращение Владимиру Путину.

Вскоре после его публикации в санаторий пришли сотрудники ФСБ, рассказывают собеседники «Медузы». «Нас всех перетрусили по полной. Телефон полностью проверили. Вопросы [задавали]: кто активисты, кто предатели? Кого вы поддерживаете? Как относитесь к СВО? Что вообще думаете о президенте?» — вспоминает одна из беженок и просит не указывать ее имя. 

На жалобы жителей ПВР о выселении пришли отписки. Но срок, до которого они должны покинуть санаторий, все-таки сдвинули: сначала до 1 октября, после — до 15. В начале октября руководство ПВР собрало жильцов и сообщило, что больше продлений не будет. 

Никаких официальных бумаг с обоснованием выселения беженцам получить не удалось (их, прежде чем заняться вопросом, запрашивала у жителей ПВР прокуратура). Местные чиновники объясняли, что причина выселения — недостаток финансирования. 

4 октября беженцы записали новое видеообращение к президенту. Около 70 человек выстроились в ряд на поляне под соснами. В прошлый раз ролик снимали на крыльце санатория, но сейчас руководство попросило сделать так, чтобы ПВР нельзя было узнать на видео. 

От лица всех жителей ПВР к Путину обращаются 39-летняя Анна и Наталия, ей около 50. «Наши населенные пункты закрыты и полностью разрушены. Возвращаться нам некуда», — говорит Наталия. Ее голос слегка дрожит, она замолкает на полуслове. Рядом лает собака — некоторым удалось вывезти из-под обстрелов питомцев.

Наталья продолжает обращение. Она объясняет, что с выселением люди лишатся не только жилья, но и временной регистрации в ПВР. Без нее возникнут проблемы с поиском официальной работы, устройством детей в сады и школы, а также с получением медпомощи.

Анна добавляет, что особенно тяжело придется беженцам из Харьковской области: у людей оттуда нет ни статуса вынужденных переселенцев, ни прописки в РФ. «Все мы слезно просим, чтобы нас не выкинули на улицу», — завершает свою речь Анна.

Участники обращения расходятся. Некоторые вспоминают, что в прошлый раз их ролик приняли за сгенерированный нейросетями фейк. Я спрашиваю, верят ли они, что обращение сработает. «Мы уже обратились во все инстанции, которые только есть!» — с отчаянием говорит одна из них. 

«Мы за русских были — просто невозможно. Но пожив здесь четыре года… Обидно, что мы никому не нужны»

Сейчас в санатории живут 246 беженцев. В двух соседних ПВР — еще примерно столько же. Все они уехали из обстреливаемого российского приграничья, разрушенных городов и сел Донецкой, Луганской и Харьковской областей. Кому-то возвращаться домой пока страшно, а многим — просто некуда.

В начале полномасштабного вторжения российская армия захватила часть Харьковской области, включая Изюм, Купянск и Волчанск. Но уже в сентябре 2022 года, во время украинского контрнаступления, российские военные отступили — как осмотрительно выражаются жители ПВР, «передислоцировалась».

Количество дел о коллаборационизме с российскими военными в Украине растет: под суд попадают даже те жители ранее оккупированных территорий, что работали уборщиками или вахтерами, и согласились сотрудничать с российскими властями. Некоторые беженцы в тульском ПВР говорят, что были учителями или раздавали гуманитарную помощь, а позже обнаружили себя в списках «коллаборантов» в украинских телеграм-каналах. 

Татьяна много лет работала на железной дороге. «Я сидела на коммутаторе: вагоны туда-сюда возили. И мы практически сотрудничали с российскими военными», — говорит она. Когда ВСУ зашли в Купянск, Татьяна и ее муж были на похоронах в другом городе. Узнав, что город вернулся под контроль Украины, они бежали в Россию в чем были, взяв с собой только паспорта. 

«Мы за русских были — просто невозможно. Но пожив здесь четыре года… Не то что разочарование, но обидно. Обидно, что мы никому не нужны. Куда ни пойдешь, тебе говорят: „Вы наши“. А оказывается, что не ваши», — вздыхает Татьяна. 

Власти Тульской области обещают помощь многодетным семьям и беженцам, получающим пенсию по старости: им компенсируют затраты на аренду жилья. Одиноким дадут до 20 тысяч рублей, семьям — до 30 тысяч. 

Однако для оформления выплат нужен договор аренды, из-за чего у беженцев возникают сложности. Найти арендодателя, который захотел бы оформить официальный контракт (и платить налоги с заработка), а после дождаться, пока заявление жильцов рассмотрят местные власти, непросто.

Жители ПВР рассказывают, что знают случаи, когда в поддержке отказывали без оснований: «Просто нет денег в бюджете». Также в ПВР много одиноких пожилых людей, которые никогда не снимали жилье самостоятельно.

Тем, кто въехал в ПВР после 1 июля 2025 года, выплаты не положены. Таких, по оценкам самих беженцев, — каждый пятый. А некоторые жильцы заехали уже в сентябре 2026-го. Теперь им предлагают подписать согласие на выезд из пункта временного размещения до 1 апреля 2027 года.

50-летняя Марина с мужем Сергеем и 15-летней дочерью Дариной бежали из поселка городского типа Ямполь в Донецкой области. Они три с половиной года прожили в блиндаже, который Сергей вырыл под сараем. В результате атаки дрона, попавшего в это укрытие, Дарина получила легкую контузию.

Выезжать в Украину Марина не хотела. «Да, я знаю украинский язык, и дочь знает. Но я русская. И вот там ходить, оглядываться и прогибаться я не собиралась. [В стране] где мужиков на пушечное мясо отправляют», — поясняет она.

Из зоны боевых действий семья выбралась только в феврале 2026 года, а в ПВР попала в апреле. Теперь Сергей работает в соседнем гостиничном комплексе, а Марина пока не может работать из-за проблем со здоровьем. За полгода в России семье удалось скопить всего 35 тысяч рублей — этой суммы не хватит ни чтобы снять жилье, ни чтобы куда-то уехать. У беженцев нет даже теплых вещей.

Марина злится на равнодушных чиновников, которые «скалятся» при виде ее украинских документов. Женщина подчеркивает: она и ее родители русские, и она рвалась в Россию. Но никаких компенсаций добиться пока не удается. «Обидно столько лет прятаться от нацистов, потерять здоровье, у дочки не было детства — и вот к этому приплыть», — вздыхает она. 

Жильцы ПВР уверены, что найти арендодателя, который согласится сделать им временную регистрацию, сложно. А если в паспорте нет прописки — почти нереально.

Беженцы уверяют: при заселении им обещали, что они смогут жить в ПВР, пока не закончится война. Впрочем, те, у кого дома разрушены, и сами хотели бы уехать — если бы получили компенсации для восстановления жилья.

«К нам пришли и все разрушили»

Пункты временного размещения в других регионах продолжают работать. Жители ПВР в Тульской области уже узнали, что в них даже есть места. Но для заселения требуется распоряжение администрации регионов — а его нет. 

Получившие российские паспорта беженцы не понимают, почему новая родина, которая называла места, где они жили, своими, встречает их презрительным отношением чиновников, сложной бюрократией и проверками со стороны силовиков. 

«Они [чиновники] говорят: мы хотим, чтобы вы интегрировались в Российскую Федерацию. Когда ДНР и ЛНР вошли в состав Российской Федерации? Когда Путин подписал закон в 2022-м. То есть, мы уже интегрированы! Я понимаю, в любой стране свой правопорядок, и я согласен. Но люди же рвались сюда. К себе домой рвались», — восклицает беженец из Донецкой области.

На стены номера Анны, бежавшей из Купянска, приклеены воздушные шары. Недавно праздновали 12-летие ее дочери, Риты, а после — 62-летие мамы, Ирины. Обе отмечают день рождения вдали от дома уже в четвертый раз.

В Купянск российская армия зашла без боя в первые дни вторжения. Анна жила недалеко от моста, который постоянно обстреливали. Весь март семья просидела подвале. 

В это время у Анны проявилась анемия, возникли проблемы с щитовидный железой — позже ей поставили диагноз гипотиреоз. Рита тоже стала болеть. В Купянске ходили слухи, что Россия не удержит город, и вскоре начнутся ожесточенные бои. В апреле 2022-го семья решила уезжать.

Анна рассказывает, что впопыхах даже не взяла свидетельство о рождении дочери, а та на пограничном контроле от волнения забыла имя матери. Но их пропустили — вся галерея телефона Анны была заполнена фотографиями Риты, и пограничники им поверили.

Следующие восемь месяцев семья провела в Белгороде. Без регистрации Анне и Ирине не оформляли паспорта; ребенка не хотели брать в школу. В итоге Анна устроилась на работу, познакомилась с коллегой, а та помогла с временной регистрацией. Другим беженцам приходилось ее покупать: тогда в Белгороде за временную регистрацию на полгода просили девять тысяч рублей, рассказывает Анна. 

Жизнь семьи начала налаживаться, но в конце 2022-го в соседний дом прилетела украинская ракета. «Крышу снесло, как по маслу [срезало]», — вспоминает Анна. После этого семья решила переехать в Воронеж.

В 2023 году у Ирины обнаружили рак груди, а ее семье предложили заселиться в ПВР в Тульской области. В другом ПВР в Туле тогда уже жил брат Анны Андрей с семьей. 

Как рассказывает Анна, он задержался в Купянске до сентября 2022 года и «уезжал из города в танке». Когда Андрей был на работе на другом берегу города, мост, который соединял город, разрушили. В ту часть, где был дом Андрея и оставалась его жена с годовалым ребенком, зашли ВСУ. Бросать семью Андрей не хотел, но российские военные, по словам Анны, настояли: «Хочешь жить? Тогда давай [залезай]». В ноябре жене Андрея с ребенком удалось выехать — через Украину и Европу они добрались в Россию.

До войны у семьи Анны и Андрея было два дома в частном секторе, сейчас они разрушены. 

В России Ирина перенесла две операции, и ей требовался уход. В то же время Рита столкнулась с травлей в школе, поэтому Анна перевела ее на платное онлайн-обучение. Анна ушла с работы, чтобы ухаживать за матерью и воспитывать дочь. Сейчас весь доход семьи — пенсия Ирины и пособие на ребенка — всего 34 тысячи рублей. Почти половина, по словам Анны, уходит на школу. 

Этих денег кое-как хватало до тех пор, пока руководство Тульской области не решило выселить беженцев из ПВР. Остаться в санатории может только Ирина: у нее вторая группа инвалидности. 

Брат Анны Андрей, в семье которого родился уже второй ребенок, чтобы не оказаться на улице, купил квартиру в ипотеку. В качестве первого взноса он внес материнский капитал. На мебель, рассказывает Анна, денег уже не хватило — семья пока спит на полу. Зарегистрировать в своей квартире мать и сестру Андрей не может из-за условий займа. 

Теперь на принтере, который Анна купила Рите для учебы, она печатает письма, жалобы и заявления, чтобы помочь беженцам из Харьковской области, которые уже четыре года живут в России без статуса вынужденных переселенцев и компенсаций за уничтоженное жилье. 

«Соцслужба говорит: „Вы тут четыре года просидели, должны были на квартиру накопить“. Еще говорят: „Мы тоже начинали с нуля!“ Но мы не по своей воле оказались в ситуации, когда нужно все строить с нуля. К нам пришли и все разрушили!», — злится Анна. 

«Были тут сколько времени, а приедем домой — и убьют»

Вере Николаевне 72 года, она переехала в ПВР из Курской области. Говорить с журналистами она стесняется — считает, что ее ситуация не худшая, и жаловаться не стоит. 

От села пенсионерки до границы — около 60 километров. «Бахать несусветно», вспоминает она, там начало с первых дней войны. Но уезжать Вера Николаевна не думала до лета 2023 года, пока, по ее словам, в 20 километрах от ее дома украинские диверсанты не расстреляли колонну российских военных («Берег» не смог найти подтверждений этой истории).

48-летняя дочь пенсионерки Ольга жила в соседнем селе и сразу приехала к матери на машине. Вещи собирали в спешке. А запасы консервов Ольга и Вера Николаевна позже разрешили забрать соседям — уже не думали, что вернутся. 

С тех пор Вера Николаевна с Ольгой живут в ПВР. В номере у пенсионерки — порядок и минимум вещей. На стене над ее кроватью портреты родных — у Веры Николаевны три дочери и три внука.

На одном из снимков молодой человек в парадной военной форме поправляет светлые кудри девушки. Внук Веры Николаевны служит в Астрахани. Недавно приезжал в командировку под Калугу — «сбивать дроны». Пенсионерка рассказывает о нем и Ольге с гордостью. Дочь получила «медаль за помощь СВО»: работая в детском саду в приграничье, по вечерам она чинила форму военных. 

Дом Веры Николаевны не разрушен, но с тех пор она была там лишь однажды — в 2025 году. Тогда она решила остаться, но в первую же ночь проснулась от взрыва. «Не просто бахнуло — это невозможно пересказать: я думала, у дома крыши уже нет, все снесло. Мы сидели и не понимали, живы мы или нет. Свет не включали, не дышали», — вспоминает она. 

Утром пенсионерка узнала, что ВСУ атаковали место, где укрывались российские военные. От ракет остались воронки, пострадали дома по соседству, и Вера Николаевна передумала оставаться в селе. «Там бахает всё, стреляют, дроны летают. Были тут сколько времени, а приедем домой — и убьют», — размышляет она.

Вера Николаевна получает пенсию в 20 тысяч рублей, Ольга работает через сутки и выплачивает кредит. Несмотря на инвалидность Ольги, семья не вправе оставаться в ПВР: у нее только III группа, а в пункте разрешено оставить только тех, кто получил I и II. 

По расчетам Веры Николаевны, даже если им с дочерью удастся получить выплаты на аренду, на жизнь их дохода все равно не хватит. «Главное, чтобы нас здесь оставили жить, — говорит она. — Хотя бы до весны. Неужели до весны СВО не кончится?»

«Мы просто верили в Россию, верили в слова „своих не бросаем“»

Алину, ее маму Ольгу и отца Николая из Соледара, города в Бахмутском районе Донецкой области, вывозили «вагнеровцы». Беженцам запретили смотреть в окна обтянутой маскировочной сетью боевой машины — чтобы они не увидели лишнего.

К началу января 2023 года, когда ЧВК зашла в город, Соледар серьезно пострадал. Алина уже полгода ночевала в коридоре на полу; еду готовили на кострах во дворе. Бабушка Алины умерла в те дни от остановки сердца — ее хоронили прямо под обстрелами.

ВСУ не раз предлагали семье эвакуацию, но та отказывалась. Николаю в 2022 году исполнилось 58 лет — он все еще мог попасть под призыв. Отец Алины почти всю жизнь проработал шахтером, мать была ведущим лаборантом, Алина — завхозом на предприятии. Семья любила свой город, жила в достатке и не хотела терять нажитое. 

Ольга, Алина и Николай ждали прихода России. «Мы просто верили в Россию, верили в слова: „Своих не бросаем“. Именно вот в эти вот слова», — объясняет Алина. 

Покидать Соледар вместе с «вагнеровцами» Алина и ее родители тоже не хотели. Семья даже предлагала написать расписку, что сами отвечают за свою жизнь — но бойцы ЧВК не стали слушать и не дали сходить из подвала домой, чтобы взять вещи. К счастью, рюкзак с документами Алина всегда носила с собой и разрешили забрать кошку Маруську. 

Алина и Ольга в один голос вспоминают, как военные уверяли их: «Вы не волнуйтесь, все будет хорошо. Вас Россия там встретит и вам Россия все даст. И душ, и оденут, и обуют, и паспорта дадут — все сделают». Из Соледара семья эвакуировалась с уверенностью, что в России их ждут.

Разочарование наступило быстро. В Первомайске, городе в 35 километрах от Соледара, в качестве еды эвакуированным выдали мешок сахара и муки. В Торезе, расположенном уже в 80 километрах от Соледара, администрация тоже не ждала переселенцев. «И тогда мы поняли: мы никому не нужны», — вспоминает Ольга.

Николаю, несмотря на шахтерский стаж, в России назначили пенсию в 10 тысяч рублей. Алина устроилась в кафе в Торезе, а ее родители поехали на заработки во Владимирскую область. Там в 2024 году отец умер от остановки сердца. Ольга вернулась к дочери. 

К июню 2025 года ПВР в Торезе закрыли, и женщины переехали в Тульскую область. Обе стали работать и откладывать деньги. У Алины начался ревматоидный артрит. В ДНР ей выдали дорогостоящие гормональные препараты, но их запас подходит к концу. Чтобы получать лекарство в России, ей нужно оформить инвалидность, а для этого — пройти платные обследования.

Женщинам досадно, что в России «своим» оказались не рады. Алина поменяла несколько мест работы, и везде коллеги называли ее «хохлушкой». Иногда собеседники обвиняли ее и весь Донбасс в развязывании войны. 

Алина надеется, что выезд из ПВР отсрочат хотя бы до весны — тогда им удастся скопить денег и снять жилье в Тульской области. Если этого все же не случится, Алина и Ольга планируют уехать в Светлодарск, город в 35 километрах от Соледара. Светлодарск обстреливают, зато аренда там дешевая.

Алина и Ольга по очереди показывают видеозапись из какого-то украинского телеграм-канала. На нем видно, как от прилета обрушивается часть жилого здания в Соледаре. Именно там находилась их квартира. 

Ольга плачет. У нее не осталось ни одной фотографии близких. Она сдавленно произносит: «Мы понимаем, что мы никому не нужны. Жизнь забрали. Тело оставили, а жизнь — забрали».

* * * 

5 октября в ПВР приезжали региональные чиновники. Они предлагали беженцам продолжить жить в ПВР платно. Точные цены не назвали, но упомянули, что питание обойдется в 300 рублей в день. 

Собеседники «Берега» опасаются, что стоимость проживания в ПВР будет сопоставима с арендой жилья в Тульской области. Таких денег у них нет.