«Скрудж» — Джонни Депп играет легендарного диккенсовского скрягу, который ненавидит Рождество и всех вокруг. У фильма есть все шансы стать хитом

В мировой прокат вышел «Скрудж» (Ebenezer) — рождественский фильм Тая Уэста («Бухта вдов», «Перл»), экранизация знаменитой «Рождественской песни» Чарльза Диккенса. Главную роль, страшного скрягу по имени Эбенизер Скрудж, играет Джонни Депп. Это его возвращение в коммерческое кино после суда с бывшей женой Эмбер Херд. Кинокритик Антон Долин рассказывает, какой получилась новая киносказка.

Как известно, в канун Рождества к жестокосердному дельцу Эбенизеру Скруджу явились три призрака. Уподобим им три классических английских текста XIX века, которыми кинематограф буквально одержим.

Чуть меньше года назад Гильермо дель Торо в очередной раз вернул человечество к истории Франкенштейна Мэри Шелли, а Эмиральд Феннел перепридумала «Грозовой перевал» Энн Бронте. Что ж, по миру только начали открываться рождественские базары, пошел первый снег, — самое время воскреснуть и Скруджу, легендарному протагонисту (или антагонисту, сразу и не поймешь) «Рождественской песни» Чарльза Диккенса. 

Это самое экранизируемое произведение британского гения, по некоторым подсчетам число его экранных интерпретаций приблизилось к трем сотням; моя любимая — с Бивисом и Баттхэдом, почетное второе место уходит многоликому Джиму Кэрри в анимационном эксперименте Земекиса.

С другой стороны, ни в одной из них главную роль не играл Джонни Депп, для которого эта роль стала долгожданным возвращением в мейнстримный Голливуд. 

Критики обдали новую адаптацию ушатами ледяной воды. «Банальное», «ненужное», «ленивое» кино, тем не менее, оказалось весьма востребованным. Широкая публика не прочь еще раз испытать известное ей с детства рождественское чудо, и ее любовь к Деппу не стоит недооценивать. Попробуем быть добрее к усилиям артиста, а заодно — хоррор-режиссера Тая Уэста. Они от души постарались сохранить букву и дух первоисточника, при этом снизив градус умильности и добавив макабра. 

Неловко пересказывать общеизвестный сюжет, для пущего удобства поделенный на четыре главки по числу ночных явлений — сначала привидение Марли, потом по очереди духи прошлого, настоящего и будущего Рождества.

В первом акте — жестокость Эбенизера, который презирает праздники, отвергает благотворительность и отказывается от любого тепла — включая семейного, источником которого служит его единственный племянник Фред. Во втором через флэшбеки — рассказ о трудном детстве и подростковых травмах будущего скряги, параллельный монтаж из жизни добряка Фреда и третируемого Скруджем клерка Крэтчита, предсказание сурового будущего для грешника. Наконец, акт третий, с непременным раскаянием и неправдоподобно-чудодейственным превращением в добряка. Все по канону, отступления от которого слишком незначительны, чтобы быть упомянутыми. 

Оригинальное название фильма «Эбенизер» подчеркивает обретенную человечность героя, но прокатчики многих стран все равно переименовали его в «Скруджа». Не будем себя обманывать — этот фильм пытается предложить зрителю другой святочный рассказ, историю не взлета, а падения.

Биография актера, который начинал с независимого, предельно неформатного кинематографа Кустурицы, Джармуша и Бертона, а потом вдруг снялся в самом популярном блокбастере про пиратов и стал самым популярным человеком в мире. Размах народной любви и подкосил его в дни болезненного скандального развода, чуть не похоронившего карьеру артиста. Верите ли вы в искупление, прощение, христианскую любовь — а особенно в дарованную сверху компенсацию за упущенные возможности, если искренне покаяться? Вопрос касается не Эбенизера Скруджа, чья участь предрешена, а Джонни Деппа. 

Прокатная популярность «Эбенизера» и благожелательные оценки зрителей внятно сигнализируют о несогласии аудитории с профессиональным сообществом. Публика устала от отмен своих фаворитов. Сперва это показали незаурядные успехи «Майкла» (также уничтоженного критиками), теперь — столь очевидное выражение любви к Деппу. Голливуд принял сигнал: говорят, капитан Джек Воробей вернется в очередной серии «Пиратов Карибского моря». 

Таким образом скромнейший «Эбенизер»/«Скрудж» становится чуть ли не манифестом обратной ревизии, реставрации поверженных монументов на прежних постаментах. Это безупречно рифмуется с назидательной моралью «Рождественской песни», своеобразного евангелия многих консерваторов как в эстетической, так и моральной сфере.

Склонный к ностальгии Тай Уэст тут как нельзя более кстати. Практические эффекты, тщательный грим, любовно созданные в студии декорации Лондона 150-летней давности и несколько театральная манера игры буквально всех исполнителей — у шекспировского аса Йена Маккелена (Марли) это получается лучше остальных, — идеально укладываются в цельную картину уютной пугалки с утешительным финалом. В морозные предрождественские дни потребность в ней ничуть не меньше, чем в горящем камине или чашке с ароматным глинтвейном. Если бы та же компания превратила фильм в спектакль для Бродвея или Уэст-Энда, сборы были бы рекордными.

Так что же Депп? Как он выглядит рядом с очень приличными британскими артистами (Фреда играет Сэм Клафлин, его жену Дейзи Ридли, Крэтчита — Руперт Гринт)? В первых сценах кажется, что эта работа — чистая клоунада, а для режиссера Депп не столько соратник или соавтор, сколько инструмент для создания эффектных живых картин.

В лучших сценах они напоминают о жанровой живописи «малых голландцев» — у них часто встречались такие же сварливые персонажи в ночных колпаках, встроенные в захламленные интерьеры. В худших — иллюстрации к детским книжкам позапрошлого века. Я никак не мог отделаться от невольной параллели: Скрудж Деппа как две капли воды похож на Плюшкина с иллюстраций Петра Боклевского. Скажем шепотом, пока нас не слышат англичане: трагикомический скупец из поэмы Гоголя, родившийся на свет одновременно с Эбенизером и схожий с ним во многих аспектах, — персонаж более сложный и интересный, чем диккенсовский, в чье преображение до сих пор так сложно поверить. 

Тем не менее, чем дальше, тем интереснее наблюдать за Деппом, время от времени выходящим за флажки устойчивого амплуа. Он играет человека с пограничной психикой, отталкивающего и трогательного, для которого финальное прозрение сродни спасительному безумию. В сновидческой логике повествования трудно понять, какой из двух исходов ему (и нам вместе с ним) привиделся — суровые похороны одинокого и отвратительного всем чудака или внезапное перевоплощение сухаря-мизантропа в доброго дядюшку. 

Когда же еще не раскаявшийся Скрудж — следуя за буквой и духом первоисточника — излагает свой этический кодекс, отправляя бедняков в тюрьму или работный дом, отвергая саму идею милосердия, — исчезает даже налет архаики. Эти жестокие максимы звучат пугающе актуально в мире правого поворота. Но внезапная смычка с современностью — заслуга не Деппа, Уэста или даже Диккенса, а исключительно времени, в которое нам довелось жить.