«Опыт феникса у нас есть». Интервью главного редактора «Новой газеты» Сергея Соколова. Он работал в ней с основания, но власти все-таки добились закрытия дела его жизни

Утром 30 октября «Новая газета» объявила о своем закрытии. Накануне журналисты сообщили, что редакцию выселяют из офиса в Потаповском переулке в центре Москвы, где газета проработала 29 лет. В последние годы «Новая» чудом умудрялась продолжать работу из России — несмотря на обыски, блокировки, лишение газеты регистрации, показательный процесс над расследователем Олегом Ролдугиным и объявление самой газеты «иноагентом».

Главный редактор «Новой» Сергей Соколов работал в издании с момента его основания в 1993 году. В интервью «Берегу» он рассказал, как редакция пережила последние годы, что стало последней каплей — и что журналисты планируют делать дальше. «Медуза» публикует это интервью целиком.

«„Новая газета“ закрывалась уже дважды. У меня на этом месте уже мозоль»

— Насколько я понимаю, вы с коллегами приняли решение закрыть «Новую» 26 октября. Как для вас прошли последние несколько дней?

— Не берусь точно сказать, когда это решение было принято. В голове все слилось в один ком. Да, мы приняли такое решение, потому что сейчас абсолютно не знаем, как и на что жить.

Из помещения нас выселяют в течение месяца — грозят опечатать наш этаж, если не успеем выехать. Мы здесь прожили 29 лет и обросли библиотеками из книг, которые дарили наши читатели, архивами, памятными вещами, музеем Политковской, музеем «Новой газеты». Сейчас срочно все вывозим и ищем место, где приткнемся. 

Плюс нам отключили платформу донатов, на которые мы жили. Так нас полностью лишили средств к существованию. Все это было сделано фактически в один день. Не остается сомнений, что это скоординированная акция, чтобы окончательно уничтожить «Новую газету». Ее уничтожила действующая власть, спецслужбы. 

Поэтому мы заявили, что «Новой газеты» больше нет. Мы работаем до девятого ноября — отдаем последний долг нашим читателям. Потом выключаем серверы и уходим в никуда, на улицу.

— Что вам пришлось пережить с момента, как вы поняли, что закрываетесь?

— «Новая газета» закрывалась уже дважды. Я в этой газете с первых дней ее существования, так что лично у меня на этом месте уже мозоль. Никогда не было такого, чтобы спустя какое-то время «Новая газета» не продолжала свое существование. Опыт феникса у нас есть.

Другое дело, когда это (перезапуск издания, — прим. «Берега») произойдет — через месяц или через годы. Этого сказать мы не можем. Но у нас есть самое главное, чего никто не может отнять, — это наш коллектив. Пусть даже сейчас мы разъединены разными обстоятельствами и живем по разным странам. У нас есть наши убеждения. У нас есть наша память, наша история. Этого никто не сможет опечатать. Поэтому, когда будет возможно, мы будем стараться возродить «Новую газету».

— Как себя сейчас чувствует редакция?

— Носится в мыле. Мы продолжаем выпускать материалы, заполнять ютуб-канал и телеграм — и параллельно собираем все, что можем собрать, чтобы сохранить и переехать.

— Хотела бы спросить вас об обстоятельствах закрытия…

— Обстоятельства очень простые. Мы собрались, прикинули все вводные и приняли общее решение. У нас нет практики тайных решений — все было сделано открыто. Мы прекрасно понимали, что об этом может пойти речь, когда интернет-издание «Новая газета» объявили «иноагентом».

Уже тогда мы проговорили [между собой], что, если будет дальнейшая эскалация со стороны государства, мы не выживем. Это произошло — нас лишили помещения и средств к существованию. И мы не выжили. После этого работать стало невозможно.

«Банки у нас послушные, потому что сегодня ты банкир, а завтра сидишь на шконке»

— The Economist сообщил, что в ночь на 26 октября неизвестные проникли в офис «Новой», а наутро вы с Дмитрием Муратовым собрали сотрудников в подвале соседнего здания и попросили их оставить телефоны снаружи. Тогда Муратов заявил, что «Новую» могут признать экстремистской организацией, а журналисты все вместе решили, что пора закрывать издание. Так ли все было?

— Вы знаете, я не готов комментировать публикации других средств массовой информации. То, что мы собирались вне редакции, — правда. Там много чего было сказано, я уже всего и не упомню. Люди высказывали самые разные мнения, факты. В любом случае, стопроцентно достоверная информация — в нашем заявлении. 

— Проникли ли неизвестные в офис «Новой газеты»?

— Давайте я оставлю это без комментариев.

— Как вы считаете, насколько реальной была угроза признания издания экстремистской организацией?

— Я оставлю это без комментариев. Еще раз говорю, это публикация другого средства массовой информации, которую я комментировать не буду. А было ли это сказано в пылу обсуждения, я не помню.

— Какие еще риски вы видели для сотрудников издания в случае, если бы издание продолжило работу?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, потому что ответ содержит шпаргалку для тех, кто нас преследует. Пускай сами думают.

— Получали ли вы или ваши коллеги какие-либо сигналы со стороны властей о том, что теперь вот точно конец?

— Нет, у нас с властями нет никаких отношений достаточно давно. Мы для них токсичны, и это взаимно. Мы получили официальное письмо о расторжении договора аренды и от банков уведомление о том, что они больше с нами не работают. Это были все официальные контакты.

— Как арендодатель объяснил расторжение договора аренды?

— Объяснили просто: у них есть право расторгнуть аренду — и они ее расторгают. Дело в том, что это не частная собственность, здание принадлежит московской мэрии. Детали договоров я не готов интерпретировать, потому что я не юрист.

— Можете чуть подробнее рассказать об отключении системы донатов — кто отключил и как объяснили?

— Объяснили некими корпоративными внутренними правилами. Я прекрасно понимаю, что это не корпоративные внутренние правила, а правила внешние. Им сказали это сделать. Банки у нас послушные, потому что сегодня ты банкир, а завтра сидишь на шконке. Я предполагаю, что они просто взяли под козырек указание людей в погонах. Другие банки и эквайринговые платформы, к которым мы обращались, тоже отказались с нами работать, ссылаясь на то же самое. Из чего я делаю вывод, что сигнал не работать с нами прошел по всем подобным организациям.

Я не хочу называть конкретных людей, которые нам отказывали, потому что это не их вина — это их беда. В такой же буду живут все граждане Российской Федерации. И возлагать на них ответственность, извините за тавтологию, безответственно.

— Верно ли я понимаю, что в текущей ситуации вы не можете запустить какой-либо сбор средств?

— Да, у нас нет такой технической возможности. Единственная возможность — отправлять платежи по реквизитам. Но вряд ли это может продолжаться долго и на постоянной основе.

— То есть на территории России нормальным образом это уже невозможно продолжать.

— Невозможно работать, а зарубежные банковские сервисы в Российской Федерации не работают.

«Самым трудным было не иметь возможности освещать основное трагичное событие, которое происходит на наших глазах»

— После начала полномасштабного вторжения в Украину многие независимые журналисты уехали из России. Почему «Новая газета» в тот момент решила остаться?

— Мы думали над тем, что нам делать дальше. Было собрание коллектива, мнения разделились. Ряд людей считал, что в условиях цензуры, которая моментально была введена, дальше работать нельзя. Часть людей считали, что можно.

Мы не знали, как поступить, и спросили наших читателей. Потому что у нас есть соучастники — те, кто давал нам деньги, наша ядерная аудитория. Мы спросили у них, что нам делать. 90 с лишним процентов из них написали, что нужно продолжать работу, потому что есть много вещей, без которых они не проживут, они хотят быть информированными.

Поэтому те [сотрудники], кто считал, что не могут здесь работать, уехали из страны и участвуют в самых разнообразных проектах. Те, кто посчитал возможным продолжать работу здесь, остались. 

Мы работали все эти годы военных действий, стараясь выполнять все, даже чудовищные, законы Российской Федерации, чтобы информировать своих читателей и выполнять свой профессиональный долг.

— Невозможно представить, под каким давлением вы продолжали работать все это время. Как это сказалось на работе издания — что вы лично почувствовали?

— Мне трудно препарировать собственные ощущения. Это была действительно тяжелая, изматывающая работа. Она была творческая, поэтому интересная. Мы много что сделали. Мне не стыдно ни за одну публикацию и ни за один фильм.

Мы как могли заполняли ту лакуну, которая образовалась в информационном поле, потому что никто не знает, что на самом деле происходит в России. 

— Что было самым трудным в это время для редакции?

— У нас все личности, поэтому у каждого, наверное, будет свой ответ на этот вопрос. Мой ответ такой: для меня самым трудным было то, что мы не имеем возможности освещать основное трагичное событие, которое происходит на наших глазах.

— Но последствия его вы освещали вполне успешно, по-моему.

— Последствия для страны, для мира мы, безусловно, освещаем. Это то, что мы должны были делать и то, что мы делали. 

— Верите ли вы, что сегодня можно продолжать делать независимую журналистику, находясь в России?

— В России по пальцам руки можно пересчитать независимые средства массовой информации, которые остались — как федеральные, так и региональные. Они пока держатся. И я желаю им всяческих успехов в этом. Будем оказывать им всяческую помощь, какую можем.

Но мне кажется, что взят курс на полное уничтожение информационного пространства, чтобы люди из оставшихся СМИ узнавали о какой-то другой стране, а не о той, в которой они живут.

«Обыск у меня не нашел ничего, кроме пыли в квартире»

— Что будет с архивом «Новой газеты»?

— Мы его перевозим. Архив будет сохранен.

— Вы пока не будете говорить куда?

— А зачем? Где-то будет храниться.

— На фасаде редакции уже 13 лет висит мемориальная доска Анне Политковской. Вы не боитесь, что ее снимут?

— Во-первых, мы не боимся ничего — отучили нас от этого чувства. 

А во-вторых, мемориальная доска Анны Политковской была установлена решением мэрии Москвы. Для того чтобы ее снять, тоже необходимо решение мэрии Москвы. Никакие другие силы вмешаться в этот процесс не могут. Так что вопрос не к нам, а к московскому правительству.

— Есть ли для вас какие-то особенно ценные вещи в редакции, которые, несмотря на закрытие, можно сохранить и взять с собой?

— Все то, что мы сейчас вывозим: наши архивы, оба наши музея, нашу подшивку, подарки читателей. Не о столах же беспокоиться. 

— Может быть, есть какая-то вещь, которая для вас символизирует редакцию? 

— Для меня редакцию символизируют люди. Это то, что мы будем сохранять в первую очередь. А вещи, даже памятные, — это вещи.

— Сколько человек сейчас работает в «Новой газете»?

— Около 50 человек в штате, плюс довольно большое количество внештатных сотрудников и авторов.

— Понятно ли, что их ждет после закрытия? 

— Мы пока не знаем ответа на этот вопрос. Сейчас мы занимаемся срочным переездом, потом сядем и будем думать. Понятно, что бренд «Новой газеты» остановился.

— В октябре вас допрашивали в рамках дела вашего коллеги Олега Ролдугина, и дома у вас прошел обыск. Вы не опасаетесь уголовного преследования?

— Это был обыск в качестве свидетеля по делу, которое ведет Следственный комитет МВД. Оно касается непосредственно Олега Ролдугина, который был моим подчиненным. 

Допрос в рамках этого дела вполне напрашивался, никаких опасений по этому поводу у меня нет, потому что я дал исчерпывающие показания в рамках этого дела. Обыск у меня не нашел ничего, кроме пыли в квартире. Поэтому не вижу в этом ничего сверхординарного.

— Допускаете ли вы для себя возможность уехать из страны?

— Я еще раз говорю, планы пока мы не строим — есть оперативные задачи, которые необходимо решать. Мы не знаем, что будем делать дальше, потому что не знаем, что будет происходить в этой стране. Я предполагаю, что этого не знает никто.