Вечное счастье Эрвина Шрёдингера, не поймавшего кота за хвост

Эрвин Шрёдингер очнулся от того, что его затылок онемел. Он не спал — спать посреди белого дня было позорно, это была привилегия дряхлых стариков, к которым он себя принципиально не причислял, — он просто на минуту провалился в тяжелое забытье прямо в кресле. На правом плече привычно ныло. Эрвин судорожно поправил шейный платок, маскируя дрожь в пальцах, и поморщился от тупой боли в лопатках. Он давно списывал её на травмы от курка и груз неподписанных книг.

В животе что‑то мелко заурчало, противно всколыхнулось и пусто засосало под ложечкой, силой подняло его из глубокого кресла и понесло вперед. Шаркая стоптанными туфлями по паркету запущенного особняка, он поплелся на кухню. В огромном барском доме стояла душная, звенящая тишина. Месяц назад он выгнал последнюю горничную. Выгнал без сожаления, просто потому что больше не мог выносить присутствия посторонних людей в своем увядании. Ему хотелось остаться один на один со своей главной и единственной Женой — самой Физикой и той другой из паспорта, вечно ему изменяющей. Но Физика, казалось, тоже безмолвно уходила от него, оставляя старику лишь холодные простыни и право наблюдать, как остывает его собственная жизнь.

Холодильник гудел как погребальный колокол. На нижней полке, среди покрытых пылью листков с его старыми расчетами, лежала ледяная банка паштета из кролика.

Эрвин уставился на неё, и в горле встал сухой ком. Год назад эту банку купил Кот. Точнее, Кот тогда еще крутился у его ног, требуя еды, и Эрвин притащил из лавки этого кролика.

Где этот чертов кот?

Кот, свернувшийся плотным серым воротником на плече хозяина, тоже увидел эту банку. Он почувствовал этот далекий, сквозь жесть и иней, запах кроличьего мяса. Но Кот вытерпел. Этот зверь был истинным метафизиком: он слишком любил Хозяина и именно из этой глубокой, зрячей любви не желал отдавать ему легкую, унизительную дань уважения — просто обнаружить себя, спрыгнуть и показать, что он здесь. Кот знал: стоит ему мяукнуть, и вся магия рассыплется. Старик вернется в реальность, обмякнет и снова станет просто дряхлым, уставшим физиком с затекшей шеей. А Кота интриговала, завораживала сама озабоченность Старика, эта внезапная, лихорадочная буря поиска, и он остался невидимым, позволяя Эрвику идти до конца.

Внутри у Шрёдингера все лихорадочно перевернулось. Это не был вопрос быта. Это был пугающий, навязчивый вопрос к самому себе: «Кот — Кто? Он вообще существует или я сам его выдумал? Да, есть этот чертов Кот или нет — я должен понять». Кот был единственным осязаемым подтверждением того, что Эрвин еще способен чувствовать тепло. Если Кота нет — значит, вся его жизнь окончательно превратилась в абстракцию.

— Муси‑пуси… — выдавил он из себя, и его жалкий лепет прозвучал в пустом коридоре как признание в собственной немощи. — Кис‑кис… Ну же.

Тишина. Из вентиляции тянуло лихорадочным, потусторонним холодом.

И тут в его голове вспыхнула яростная, безумная мысль. Чистая уверенность обреченного: Кот в дальней комнате, неожиданно решил Эрвик, повинуясь первой, возникшей в его мозгах, мысли. В той самой, заколоченной комнате, куда Эрвин боялся заходить с самого детства, вечно прячась от реального мира за удобными баррикадами из интегралов.

Это был его последний бой. Охота, которую мужчина ведет в полном одиночестве, когда свидетели не нужны. «Я найду его, — лихорадочно стучало в висках, пока старик волочил непослушные ноги по темному коридору. — Я не уверен, но я знаю, что он здесь. Я докажу себе, что я его нашел. Докажу, что я еще могу поймать эту ускользающую реальность руками, а не формулами. Я не имею права врать».

Он толкнул дверь. В дальней комнате пахло столетней пылью и тленом. От углов веяло чистой, издевательской чертовщиной: Кот словно вибрировал в воздухе невидимым зноем, дразнил, но не давался. Есть этот бес в доме, нет его? Шрёдингер хрипнул, упал на колени, обдирая старую кожу о доски, и принялся лихорадочно, до кровавых заусенцев обшаривать углы, выгребая хлам и переворачивая сломанные этажерки.

Пусто. Под диваном пусто.

Под хламом — никого.

Силы оборвались мгновенно.

Шрёдингер ткнулся лбом в холодный паркет, тяжело и позорно разрыдавшись от сковавшего его бессилия. Всё было зря. Он проиграл самому себе.

Да, проиграл. Было холодно — комната не имела окон.

И в эту самую секунду абсолютного, безликого отчаяния он вдруг почувствовал, как давящая боль в районе лопаток сменилась мягким, живым, невероятным теплом. Тяжесть сдвинулась. На его плече кто‑то завозился.

Эрвин замер.

Сердце дико, оглушительно стукнуло. Господи, он здесь!

Волна горячего предчувствия превратилась в осязаемую, плотную, усмехающуюся плоть.

Он не соврал, он выстоял, он победил эту чертову пустоту внутри себя!

Это было мгновение чистого, пьянящего, триумфального счастья человека, который наконец‑то победил свой главный страх перед небытием.

А Кот продолжал греть его шею, так и не спустившись в пошлый макромир ради кроличьего паштета.