Как изобрели письменность? Часть 9. Как корейцы разработали себе письмо по госпроекту и сделали его символом нации

В Корее переход от китайского вэньяна к национальной системе письма оказался ещё более необычным, чем в Японии. Корейская письменность, хангыль, была разработана на основе принципов китайской иероглифики и монгольского письма, дальнего потомка брахми. Произошло это в середине XV века по приказу вана Седжона Великого, одного из мудрейших и успешнейших правителей в истории этой страны. Однако блестящая работа лингвистов королевской академии вызвала не лучшую реакцию элит — и вплоть до самого конца XIX века официальные корейские документы и книги писались по-китайски или корейским аналогом манъёганы. Лишь когда Корея оказалась под нарастающим давлением Японской империи, а затем и стала её колонией, «письмо женщин и простолюдинов» стремительно превратилось в предмет национальной гордости и идентичности — каковым остаётся по обе стороны границы между двумя корейскими государствами.

• Часть 1. От рисунков, токенов и прото‑письма к клинописи, шумерской и не только

• Часть 2. Три с половиной тысячелетия египетской письменности от иероглифики до демотики

• Часть 3. От египетских иероглифов через синайские копи к финикийскому алфавиту

• Часть 4. Крит, галеры, два письма: о непростой истории греческих алфавитов

• Часть 5. Арамейское письмо и его бесчисленное потомство на Востоке

• Часть 6. Индия: научно пересобрать алфавит в бесписьменном обществе

• Часть 7. Путь китайской иероглифики через тысячелетия и династии

• Часть 8. Зачем японцам три с половиной системы письма в каждом тексте?

• Часть 9. Как корейцы разработали себе письмо по госпроекту и сделали его символом нации ← вы здесь

В корейской фонетике китайские иероглифы носят название ханча — те же самые иероглифы, что и в китайском ханьцзы, и в японском кандзи. Корея как страна континентальная и заметно более близкая к Поднебесной, чем островная Япония, познакомилась с китайской письменностью ещё до нашей эры. Первые находки артефактов с китайской иероглификой в районе современного Пхеньяна и долины реки Ялуцзян относятся к III веку до нашей эры — когда в стране был наплыв китайских беженцев, стронутых войнами Сражающихся царств и суровым правлением первого императора Цинь Ши Хуанди. Когда в Китае установилась династия Хань, она завоевала север современной Кореи — и целенаправленно ввела в этих землях китайский язык и письменность.

Когда первая северная династия Кореи Когурё подвинула китайцев обратно, письменность она предпочла сохранить. Как и в случае Японии, поначалу всё писалось на местном изводе литературного китайского вэньяна — в Корее он получил название ханмун. От северян письменность распространилась в два южных корейских государства. Сначала на юго-запад в Пэкче, которые передали её дальше японцам за море и Силла на юго-востоке.

Поначалу письменность в основном применялась в рамках дипломатии, хозяйства и буддизма, и была она распространена, как ни странно, меньше, чем при очень литературоцентричном японском дворе. Моды и запроса на массовую грамотность даже в элитах долгое время в корейских государствах не было — хотя учёные из Пэкче весьма ценились как специалисты в Японии. Изрядный «буст» её распространению придало лишь введение в X веке конфуцианских экзаменов по китайскому образцу в едином государстве Корё — от которого и происходит общепринятое на большинстве других языков название страны. Неграмотный теперь не мог претендовать на государственные должности — и все в элитах резко заинтересовались классическими трактатами. Если в Японии первые дошедшие до нас тексты представляют собой полумифические хроники и сборники поэзии, то в Корее — мнемонические пособия по иероглифике для подготовки будущих чиновников.

С XI века в Корее оформляется система иду, корейский аналог манъёганы: китайские иероглифы начинают использоваться не только в смысловых рамках вэньяна-ханмуна, но и как фонетические показатели чтения слов и их изменяемых частей по-корейски. Система иду даже была введена в практику государственной документации, и её официально применяли до самого 1894 года. Параллельно существовал кугёль, примерный аналог японского камбуна: текст на письменном китайском снабжался пометками для облегчения чтения корейцем. Однако долгое время не существовало корейского аналога японских слоговых азбук хирагана и катакана — хотя принципиально эти два языка заметно ближе друг к другу, нежели к китайскому. По сути, корейская письменность почти на тысячу лет замерла на стадии манъёганы, хотя было это не слишком удобно. Во многом сказывалось гораздо большее давление конфуцианской и вообще китайской традиции, нежели в более отдалённой и изолированной Японии.

Ситуацию попытались изменить лишь в XV веке — и не стихийно, как в случае созданной придворными поэтессами хираганой и монашеской катаканой, а в формате официального государственного проекта. Это произошло в начале правления новой династии корейских ванов Чосон, которая в 1392 году сменила Корё. Её основатель, военачальник Ли Сонге, также известный под слегка «падонкафским» именем Агибатор, опирался на профессиональных чиновников-конфуцианцев вместо наследственной аристократии и выбрал союз с новой китайской династией Мин вместо сохранения лояльности рухнувшей монгольской Юань. Первые представители династии Ли, правившей Чосон, были весьма сильными и талантливыми управленцами — но по общему для корейской историографии мнению величайшим из них был четвёртый, Седжон Великий.

Седжон, помимо прочих талантов, был глубоко погружён в тему письменных текстов. Он был знаком с большим количеством трактатов и поэтических сборников и активно писал их сам. Кроме того, Седжон окружил себя толковыми чиновниками и придворными, которые были способны выполнять самые сложные управленческие и интеллектуальные задачи. В какой-то мере для корейцев ван Седжон — такой же великий реформатор, как для русских Пётр Первый.

Дело доходило почти до курьёзов. Когда в 1432 году солнечное затмение случилось двумя днями позже предсказанного, Седжон создал специальную астрономическую комиссию. Она собрала все данные из китайской и прочей доступной практики, при ней начали производить наборы инструментов вроде глобусов звёздного неба и армеллярных сфер. С этого момента корейцы, испокон веков получавшие календари в качестве ритуальных даров от китайских императоров, стали создавать свои календари на основе самостоятельных астрономических наблюдений. При дворе династии Мин это даже расценили как непочтение со стороны формального сюзерена, но ничего всерьёз не предприняли.

Согласно летописям, Седжон очень печалился, что грамотность в его стране доступна лишь получающим образование китайского образца элитам. Кроме того, его беспокоила невеликая продуктивность сельского хозяйства в холодной по восточноазиатским меркам Корее, и он хотел массово внедрить рациональные методы землепользования. Но как это сделать, если крестьяне попросту неграмотны, а местные помещики и управленцы, даже если окажутся толковыми, физически не смогут уследить за каждым деревенским полем?

Для начала Седжон поручил министрам Чон Джо и Пён Хё Муну собрать и свести в единый трактат все имеющиеся сведения об эффективном сельском хозяйстве в корейских условиях и оформить их в единый понятно написанный текст. Работа была завершена в 1430 году в виде трактата «Нонса-джиксоль» — причём ван лично принимал участие в сопровождавших работу экспериментах на обустроенных во дворце грядках. Печатные копии трактата были разосланы по всем провинциям. Туда же в 1441 году отправилась новая разработка: первые в истории дождемеры, созданные группой учёных во главе с наследным принцем Мунджоном. Эти мерные колбы для замерения количества осадков в конкретных местностях и последующего анализа климата и погодных условий и сейчас используются на всех метеостанциях мира — но в Европе до дождемеров додумались лишь в Италии в XVII веке.

Однако трактат был написан китайской иероглификой, которую могли читать только образованные чиновники, никак не крестьяне. Посему в 1443 году ван Седжон поручил придворной академии Чипхёнджон разработать фонетическую систему письма, которую без долгого классического обучения сможет воспринять любой крестьянин. К 1446 году работа была выполнена, одобрена заказчиком, и результаты были опубликованы в виде трактата «Хунмин Чоным», «Наставление народу о правильных звуках». Его написал коллектив авторов из академии во главе с министром Чон Ин Джи, одним из выдающихся интеллектуалов при чосонском дворе. Официально автором считался сам ван Седжон, который в предисловии так описал свою мотивацию:

Звуки языка нашей страны отличаются от звуков Поднебесной и не совпадают со звуками иероглифов. Поэтому среди необразованных людей было много таких, кто, желая выразить свои чувства словами, так и не мог этого сделать. Я был огорчён этим и заново разработал двадцать восемь знаков. Я хочу, чтобы все могли с лёгкостью практиковаться в их написании, и они станут удобными для повседневного использования.

Несмотря на в общем-то понятный и описанный хрониками ход событий, бытуют и две менее надёжные версии. По верноподданической версии, знаки придумал лично мудрый ван Седжон, рассматривая узоры рыбацкой сети, а в академии его идеи только дошлифовали и довели до ума. По менее верноподданической версии, знаки изобрёл ещё в VIII веке при династии Силла буддистский монах Соль Чхон, но их почему-то забыли, а при Седжоне нашли и выдали за свою разработку.

Что из себя представляет хангыль и почему он только внешне похож на китайскую иероглифику? Современный хангыль выглядит как последовательность вписанных в условный квадрат знаков, внешне напоминающих иероглифы. Они не имеют самостоятельного смыслового значения и представляют собой слоги, собранные как конструктор по определённым правилам из букв. Буквы, обозначающие согласные и гласные фонемы, называются чамо. В современном корейском языке 51 чамо: 24 простых, 14 согласных и 10 гласных, и 27 устойчивых сочетаний звуков.

В отличие от брахми и его производных, в облике корейских букв-чамо — прежде всего согласных — прямо зашифрован механизм произнесения звуков в человеческом рту. Как это работает? К примеру, знак ㄱ служит для обозначения задненёбных согласных и графически обозначает язык, поднятый к нёбу. Сам по себе он читается как K, но если в него или другой согласный вписать посредине прямую линию — появляется ㅋ с придыханием, KH. В свистяще-шипящих простое ㅅ читается как S, а значок символизирует зубы, важные для произнесения свистяще-шипящих звуков. Если добавляется центральная горизонталь, то получается ㅊ, придыхательное ЧХ (тут для понятности удобнее кириллицей). Если же добавить горизонталь сверху, ㅈ, то она уже указывает на взрывной характер звука, Ч или ДЖ. Гласные представляют собой или простые горизонтали и вертикали, или с добавлением перпендикулярных отростков. В их случае разработчики опирались не на биомеханику произнесения звуков, а на символизм китайской натурфилософии. Со времён вана Седжона фонетика корейского языка немного поменялась, и строгость системы несколько «съехала» — но в целом хангыль можно назвать наиболее научно строгим и рациональным из активно применяющихся сейчас систем письма.

Возможно, как минимум на часть знаков хангыля и его характерную графику с доминированием горизонтальных и вертикальных линий повлияло так называемое монгольское квадратное письмо. Как и в случае хангыля, это был государственный проект. Его разработку император монгольской династии Юань Хубилай-хан заказал у своего буддистского наставника Пагба-ламы — которого настолько уважал, что отдал ему в управление Тибет на условиях почти полной автономии, с чего и началась история тибетской теократии. По задумке Хубилая, все народы империи: монголы, китайцы, тибетцы, уйгуры и так далее, должны были использовать для записи своих языков унифицированную систему фонетического письма. При этом у монголов со времён Чингис-хана уже было своё письмо, созданное по его приказу пленным уйгурским писцом Тататунгой.

Пагба-лама создал новое письмо на основе староуйгурского, которое, через посредство согдийского, восходило к имперскому арамейскому без посредства индийских систем. Однако писалось оно вертикально, по аналогии с распространённым к тому времени в Центральной Азии китайским, и было адаптировано к специфике фонетики тюркских языков. Письмо Пагба-ламы ориентировалось прежде всего на монгольскую фонетику, но могло применяться и для других языков империи. В отличие от классических систем письма на основе брахми, в монгольском квадратном письме были более выражены гласные как отдельные знаки, а не диакритика. Система была достаточно удобной и интересной — однако у всех языков в империи Юань, включая монголов, уже были свои системы письма. После падения монгольской династии в Китае в 1368 году от неё довольно быстро все отказались. Однако, по ряду версий, именно монгольское квадратное письмо послужило важнейшим источником вдохновения для создания корейского национального письма.

Вероятно, тут сыграли свою роль политические нюансы эпохи. Часть отечественных историков выражает мнение, что времена вассалитета русских княжеств по отношению к Орде были скорее не игом, а взаимовыгодным сосуществованием. Вопрос дискуссионный и сложный по сей день — но в случае Кореи эта концепция близка к истине, как ни в одной другой стране из «Pax Mongolica». Корейцы, несмотря на близость к степям и коренным монгольским землям, почти три десятка лет сопротивлялись систематическим попыткам монгольской империи их завоевать. В этом им изрядно помогали сложный гористый рельеф и замечательные познания в капитальной фортификации: их крепости нередко не могли взять даже с активным участием очень продвинутого инженерного корпуса из учёных китайцев. А столицу, возведённую на крайне мощно укреплённом прибрежном острове Канхвадо близ современного южнокорейского Инчхона, монголы так и не сумели взять ни разу.

Ваны Корё признали сюзеренитет монгольских ханов только в 1259 году, после 28 лет упорного сопротивления. Судя по всему, монгольские правители за десятилетия тяжёлых волн исполнились к корейцам изрядного уважения, и в орбите империи Корея приобрела не менее особый статус, чем Тибет. Корейцы стали особо приближёнными и доверенными вассалами Юань. Там, где в других ситуациях монголы бестрепетно посылали карательные экспедиции для решения вопросов огнём и мечом, в Корее нередко предпочитали обсуждать и договариваться. Более того, семья ванов Корё стала единственной династией бывших врагов монголов, с которыми Юань систематически заключала браки.

Корейские элиты в общем и целом платили за это благодарностью и лояльностью. Их армии и флоты приняли самое решительное участие в монгольских попытках завоевать Японию — которые обернулись сильным шоком для японцев и военной катастрофой для вторгающихся. Впрочем, современные историки нередко считают, что масштабы были несколько преувеличены в официальной отчётности сторон, а на деле имели место большой распил бюджетных средств и игры со статистикой в документации. Даже когда восставшие китайцы изгнали монголов и династию Юань обратно в степи, основав династию Мин, корейцы последними, вплоть до 1380-х годов, признавали себя их вассалами. Пока китайцы старательно, хотя и не всегда грамотно — в возрождённый конфуцианский экзамен чиновников нечаянно включили конную стрельбу из лука как «исконно китайскую традицию» — выдавливали из себя возмутительное монгольское прошлое, корейские аристократы скорее соревновались, в ком больше героической степной крови.

Поэтому, хотя создавшая государство Чосон династия Ли поднялась как лоялисты новой китайской империи, всё монгольское отбрасывать они не стали. В отличие от китайских конфуцианцев — которые страшно сокрушались, что за монгольское время нравы народа испортились и в моду вошли крайне возмутительные и аморальные жанры приключенческого романа и театра. Это страшно искажает нравственность и отвлекает людей Поднебесной от чтения трактатов Конфуция о морали, писали они рескрипты на высочайшее имя — но с тех пор художественная литература и театр прочно стали частью китайской культуры. Ну а корейцам, имевшим куда меньше оснований не переваривать всё монгольское, их имперское письмо пригодилось для создания своей системы письменности.

После выхода «Хунмин Чоным» хангыль, пока ещё не имевший современного названия, стал понемногу распространяться в столичном Сеуле. Однако многие чиновники-янбаны с конфуцианским образованием относились к этому «неподобающе простонародному» письму резко негативно и ещё на стадии разработки плели интриги, чтобы проект закрыли. Форсировать процесс Седжон не захотел или не рискнул из-за довольно сплочённого сопротивления конфуцианских элит, предпочитая действовать примером, и первым делом внедрил его в быт правящей фамилии. Сам он написал первую книгу целиком на хангыле, сборник стихов «Ёнгби ёчхонга», «Песня полёта дракона», а за ней жизнеописание Будды Гаутамы «Сэкбо сангчжоль». Седжон, в отличие от большинства представителей чосонской династии Ли, симпатизировал буддизму — и в буддистских монастырях тоже стали активно внедрять хангыль. Благо монахи были знакомы с организованными по схожему принципу индийскими системами письма сутр на пали и в целом были гораздо менее китаецентричны по взглядам.

Однако конфуцианский государственный аппарат большей частью был решительно настроен против хангыля, и многие откровенно вставляли палки в колёса его распространению — в том числе из опасения, что грамотные народные массы неизбежно станут менее управляемыми и покорными. В какой-то мере, возможно, они были даже правы: распространение массовой грамотности и книгопечатания в Европе XVI века привело не только к резкому ускорению научно-технического и экономического прогресса, но и к эпохе сильнейшей военно-политической турбулентности. Во многом это происходило в силу возникшей простоты распространения идей массово печатающимися книгами, газетами и листовками, прежде всего протестантской направленности. А наборное иероглифическое книгопечатание в Корее к этому времени существовало, и делать наборы литер для хангыля было гораздо проще, чем для тысяч иероглифов.

Распространению хангыля, как и в случае японской хираганы, изрядно помогли женщины. Давать даже дамам из знатных семей образование, существовавшее в тогдашней Корее сугубо в конфуцианской форме, не предполагалось. А писать и переписываться им меж тем хотелось. Кореянкам в этом плане было проще: удобный и интуитивно понятный хангыль им преподнёс лично государь-ван. Поэтому, несмотря на все гонения и демонстративное неодобрение со стороны конфуцианского чиновничества, хангыль прочно закрепился в знатных семействах как «женское» письмо. Оно исправно передавалось от матерей дочерям, невзирая порой на явное неодобрение со стороны мужей и отцов. Другие мужчины, впрочем, сами активно использовали хангыль для переписки с супругами, не владевшими китайским. Некоторое распространение хангыль получил и в среде горожан, особенно в Сеуле.

В начале XVI века дело дошло до официальных запретов хангыля на государственном уровне — и дело было уже не в конфуцианцах, скорее наоборот. Ван Ёнсангун совершенно не унаследовал мудрости предков, зато отличался самодурством, сластолюбием и тираническими замашками — в частности, он устроил жестокие репрессии против конфуцианских учёных и части чиновничества за невосторженный образ мыслей по поводу его методов правления. Ещё ему крайне не нравились распространяемые про него сатирические плакаты, которые писали на хангыле и распространяли уже представители народных масс. В 1504 году использование хангыля было официально запрещено. В 1506 году Ёнсангун окончательно достал уже совсем всех, его свергла высшая знать, казнила всех наследников и отправила свергнутого в ссылку. Власть досталась его брату Соджону — но он не только не отменил запрет, но и закрыл многие научные организации.

В результате с начала XVI века хангыль столетиями оставался передававшимся в семьях из поколения в поколение письмом женщин — которым по конфуцианским канонам образование не полагалось — и простолюдинов, в основном горожан. Только в конце XIX века корейцы осознали всю степень отставания своей архаичной аграрной монархии от европейских держав. Особенно обидным и угрожающим был пример соседней Японии — которая, в отличие от цинского Китая и ещё более отсталой тогда Кореи, стремительно модернизировалась и даже не скрывала планов шагнуть на континент за колониями и начать с Кореи. Объективная военно-политическая угроза накладывалась на убеждённость в своём культурном превосходстве над японцами: мы делаем как мудрые китайцы, а эти островные варвары всё норовят переиначить по-своему. А также историческую травму о чудовищно разрушительном и кровавом Имдинском вторжении конца XVI столетия, и многовековые набеги пиратов-вокоу с Цусимы, «японской Тортуги».

С модернизацией в те времена у корейцев не срослось, общество оказалось уж слишком архаичным и на фоне успешной Японии, и огромного, но бедового тогда Китая. Однако в чём корейские интеллектуалы преуспели, так это в срочной «прокачке» обострённого национального чувства. Практически всю предыдущую свою историю корейские государства пребывали в тени огромного Китая, их ваны неуклонно признавали свой сюзеренитет по отношению к китайским императорам, а китайская культура и учёность в образованных кругах считались по умолчанию лучшими, чем своё исконное. Но теперь огромный Китай сам не мог ничего сделать с растущим давлением «заморских варваров», и с пьедестала свалился. А ориентироваться на более успешных японцев, традиционно считавшихся в Корее «островными варварами-головорезами», было крайне обидно.

Потому срочно стали искать, откапывать и внедрять всё национальное. В том числе — хангыль. С 1870-х годов в образованных кругах, считавших модернизацию необходимой, росло движение за введение национальной письменности. Оно сопровождалось бурными спорами о том, как именно это сделать, и на кого больше ориентироваться, на европейцев или японцев? Писать с иероглифическими корнями, как японцы с кандзи и хираганой, или целиком азбукой, как европейцы? Вертикально или горизонтально, и если горизонтально, в какую сторону? Нужны ли пробелы, или можно без них, как у китайцев и японцев? В итоге победили варианты, ориентировавшиеся на западный опыт. Отчасти это было связано с тем, что хангыль со временем стал приобретать всё более антияпонские смыслы — а к представителям европейских наций, в отличие от китайцев, у корейцев серьёзных претензий не было.

В 1894 году успешно прокачавшая промышленные и военные мускулы Япония решила попробовать себя в серьёзном деле — и в начавшейся Первой японо-китайской войне армия и флот династии Цин потерпели катастрофический разгром. В ходе войны японцы активно использовали и корейские земли, не спрашивая разрешения у китайского вассала — и даже попутно поставили прояпонское правительство. Оно, однако, в рамках своего рода первичной подготовки своего будущего вассала провело серию прогрессивных реформ — и хангыль впервые в истории был введён как официальная система письма в стране. Ханча как язык государственных документов была отменена.

Отчасти это было для японцев способом дополнительно отдалить корейцев от китайцев. Как и в случае японской языковой реформы, здесь важны были и соображения развёртывания массового школьного образования. В отличие от пережившей мощный рост городов и массовое книгопечатание ещё при сёгунах Токугава Японии, в Корее к началу ХХ века грамотных людей было очень мало. Соответственно, хотя бы городских начальных школ практически не было, отработанных методик массового образования за пределами конфуцианского канона не имелось, и гораздо проще было начинать с хангыля, а не иероглифики.

После разгрома Цин Корея стала важным камнем преткновения между Российской и Японской империями. Корейские элиты склонялись в российскую сторону: японцы всё больше склонялись к прямому превращению Кореи в свою колонию, тогда как русским важнее была Маньчжурия. В Корее Петербургу достаточно было пророссийского или хотя бы нейтрального правительства. После жестокого убийства японскими агентами королевы Мин ван Коджон даже некоторое время скрывался в своей же столице в стенах русского посольства — после чего в пику японцам и китайцам объявил себя императором Корейской империи. Однако нарастающие противоречия и столкновение амбиций привели к открытой войне — которую Российская империя «не вывезла». В 1910 году японцы покончили с корейской государственностью и объявили страну частью своей империи.

Поначалу в Корее действовали японские «ястребы», стремившиеся к полному подчинению и переформатированию страны под интересы Токио. Государственные школы перевели на преподавание японского, а обучать хангылю стало небезопасно. Однако всё более многочисленная корейская национальная интеллигенция не сдавалась и разворачивала полуподпольное обучение корейских детей корейской же грамотности. Хангыль, ещё недавно бывший письмом женщин и простолюдинов, которое ещё и пытались навязать пособники оккупантов вместо почтенного ханча, стал стремительно приобретать статус одной из основ национального самосознания.

В начале 1920-х колониальных администраторов в Корее сменили на более либеральных, школьное преподавание хангыля и выпуск корейских газет с его использованием официально легализовали. В последовавшие полтора десятка лет за счёт развёртывания школ в интересах промышленного развития число грамотных корейцев резко выросло. Во второй половине 30-х, когда фактическую власть в Японии взяли военные и окончательно перестроили страну на военные рельсы, ситуация в Корее вновь резко ухудшилась. Армейский генерал-губернатор Минами Дзиро взялся за радикальную японизацию и ассимиляцию корейцев как нации. Хангыль опять почти вышел из легального поля, корейцам на государственном уровне жёстко навязывали японский язык, японские имена и даже обращение в синтоизм с поклонением японскому императору как потомку богов и воплощённому божеству. Естественно, корейцы этого не оценили — и с тех пор по сей день к японцам относятся крайне подозрительно и мрачно.

В августе 1945 года Японская империя окончательно коллапсировала. В северных городах Кореи высадились советские части ВДВ, на юг прибыли американские морпехи. Страну сначала разделили по 37-й параллели, затем нараставшая напряжённость обрушила страну в крайне разрушительную четырёхлетнюю войну. Полуостров по сей день разделён на два враждебных государства. У них масса различий — хотя при ближайшем рассмотрении хватает и общего. И одним из общих признаков является послевоенный переход на хангыль. В КНДР от ханча отказались практически полностью как от пережитка феодального прошлого и недостойного истинного корейца низкопоклонства перед китайцами. В Республике Корея иероглифика местами присутствует по сей день, и даже в некотором объёме преподаётся в школах — но встречается скорее в научных текстах, для разъяснения сложных терминов, и в хитросплетениях родословных фамильных кланов, что для корейцев важно по сей день.

В остальном же и северяне, и южане с середины ХХ века перешли на хангыль почти полностью. При этом варианты языка успели несколько разойтись, где-то даже демонстративно, хотя остаются вполне взаимопонятными. К примеру, самоназвание страны на юге звучит как Корё, по названию средневекового государства, а северяне официально называют страну Чосон — по образцу корейской государственности Нового времени. Засим мы покидаем пределы Азии — и возвращаемся в Европу, где поговорим о развитии латинского алфавита и кириллической письменности. А также о ряде более экзотичных вариантов западного письма.