Кто такие «воры в законе» и как они живут в российских тюрьмах? Рассказывает политик Андрей Пивоваров. Он провел в заключении около трех лет и написал об этом книгу. Мы публикуем ее фрагмент
В издательстве «Медузы» вышла книга «Закрытая Россия» активиста и оппозиционного политика Андрея Пивоварова. В ней бывший директор общественной организации «Открытая Россия» рассказывает о том, как с каждым годом в стране все сложнее и сложнее становилось заниматься политикой. Значительная часть книги посвящена времени, которое Пивоваров провел в тюрьме. После задержания по сфабрикованному уголовному делу политик оказался сначала в краснодарском спецблоке, а после — в карельской колонии. В «Закрытой России» Пивоваров очень подробно описывает этот опыт и отдельно останавливается на людях, с которыми ему пришлось столкнуться в неволе. Почитайте о них в этом фрагменте книги.
Спецблок — это прежде всего изоляция, своего рода тюрьма в тюрьме: четыре камеры на двоих, две на четверых и карцер. Здесь скрывают самых опасных — «воров в законе», тех, кто может оказать влияние на арестантов, пожизненно осужденных и тех, кого хотят держать под особым контролем.
У нас собралось тюремное политбюро. В первой камере — главный «законник» по всему Краснодарскому краю, в четвертой — по городу Краснодару, в шестой — «пожизненники» из «Черного дельфина» на «раскрутке», то есть те, на кого открывают новые дела.
У меня была камера номер три — маленькая и аккуратная. Только вошел, дверь закрывается, кто-то кричит из окна:
— Кто заехал в третью? Выйди на голос!
Мой сосед по камере — лет под пятьдесят, человек не тюремный — отвечает, я тоже представляюсь, говорю:
— А кто это интересуется?
И другой голос, потише:
— Андрюха, потом объясню.
И когда я представился:
— А, видели тебя по телевизору.
Голос сразу потеплел:
— Нужно что-то?
— Да нет, спасибо.
Потом тот, что потише, объясняет:
— Не понимаешь ты, с кем разговариваешь. В первой камере — Коба, старший брат.
Никто не произносит слова «вор в законе». Во второй камере — помощник этого «брата». В четвертой — Дато, тоже «брат», но помладше — элита криминального мира.
Мой сокамерник, узнав, кто с нами рядом, настолько впечатлился, что по утрам не пользовался туалетом, опасаясь «разбудить уважаемых людей».
Заключенным запрещено общаться друг с другом, и ты можешь месяцами не видеть того, с кем перекрикиваешься или переписываешься по «дороге». Но иногда пересекаешься случайно — по пути к адвокату или с прогулки. Так мы и познакомились с Кобой.
Крупный осанистый мужик лет пятидесяти — конвоиры не то чтобы его боялись, но явно относились с почтением, поэтому он мог позволить себе придержать одного из охранников и сказать:
— Подожди, дай с человеком поздороваться. Андрюха, привет!
Ко мне он относился хорошо — всегда спрашивал: «Как суд, Андрюха? Как дела?» Я был очевидно из другого мира, но вел себя открыто, делился едой и книжками, разговаривал ровно. И главное, тюремный мир подозрительный, а я был «политический», дело публичное — значит, точно не стукач.
По национальности Коба был езид. Он провел за решеткой двадцать лет, пять ходок. В этой тюрьме он сидел еще в конце восьмидесятых, а на этот раз — по статье 210.1, за то, что в 2013 году «в неустановленное время в неустановленном месте занял высшее положение в преступной иерархии», то есть был коронован в «воры в законе».
Идею «антиворовской» статьи российские правоохранители позаимствовали у Грузии времен президента Михаила Саакашвили. Ненавистный Кремлю грузинский лидер нашел способ разобраться со своими «ворами в законе». Перед преступными авторитетами ставили выбор: на камеру подтвердить свой статус и отправиться в тюрьму либо отказаться от него, что по воровским законам считалось позором. Видео распространялось через СМИ и соцсети. Большинство грузинских «законников» предпочло, не дожидаясь этой дилеммы, уехать за границу, многие — в Россию.
В России же вместо понятия «вор в законе» появился термин «высшее положение в преступной иерархии». Я далек от воспевания романтики преступного мира, но статья 210.1 вызывает вопросы. Вынося приговоры по 10–15 лет лишения свободы, суды не требуют доказывать, что человек нарушил закон. Преступлением становится сам образ жизни, а доказательством — показания свидетелей, в основном заключенных, сотрудничающих с администрацией, людей из ФСИН или экспертов МВД. Политические дела штампуют по такой же схеме.
Такие люди, как Коба, «в тюрьму» не играют — они разговаривают подчеркнуто вежливо, а не на блатной фене, и держатся абсолютно спокойно. Обольщаться тут не стоит: для грязной работы или разводок у них есть специальные люди.
Зато когда Коба все же повышал голос — за ним вставала вся тюрьма. Однажды его забыли в ду́ше — неизвестно, намеренно или нет. Когда конвоиры вернулись, он начал на них орать. Через пять минут из-за дверей орал весь продол (коридор, в который выходят двери камер), а через двадцать — вся тюрьма.
Коба подарил нам с сокамерником икону. При очередном шмоне оперативники попытались ее забрать, и я сказал:
— Я сейчас правильно понимаю, уважаемые, что вы у меня символ веры собираетесь отнять? Покайтесь, безбожники!
Опера на секунду замерли. Икону забрали на проверку, но через три дня вернули. В другой раз Коба подарил мне четки — колоссальных размеров. В тюрьме это, наверное, равнозначно высокому ордену.
Мы с ним общались не только из своих камер, перекрикивались и в двориках. Он был начитанный, интересовался политикой. Возможно, я был единственным, кто с ним спорил. Он уважал Сталина и на первых порах поддерживал, как он это называл, СВО — мы ругались до хрипоты, но дискуссию он вел с достоинством. Я возражал, и он был снисходителен:
— Андрюха, тебе можно оговариваться, но следи за языком.
Юра, мой тогдашний сокамерник, паниковал:
— Нельзя так говорить со «старшим братом»! Ты кричишь во двориках!
Когда в автозаках я говорил, что знаком с Кобой, на меня смотрели, как будто я поздоровался с президентом. Возможно, это помогло бы мне, если бы я попал на «черную» зону. Но потом была Карелия — а уж она «краснее» некуда.
Другим «авторитетным» соседом был Дато — душевный, веселый и образованный. Мы были почти ровесниками. Дато — грузин, живший в Донецке, где в последние годы, уже при ДНР, он дружил с бывшим главой самопровозглашенной республики Захарченко.
Дато был хорошим психологом. Когда в соседний с нами карцер поселили отморозка-насильника, напавшего со штырем на сотрудника, именно Дато приводил его в чувство четкими, сдержанными аргументами.
На суде его спросили о роде деятельности:
— Как зарабатываете? Безработный?
— У моей семьи крупный торговый центр в Тбилиси.
Но следствие вменило Дато, что, уже находясь под арестом, он продолжал оставаться на вершине преступной иерархии и даже ею руководил. В подтверждение провели судебный эксперимент. Судья Краснодарского краевого суда вместе с прокурором и секретарем лично приехали в тюрьму. Судья и прокурор вошли в камеру Дато, а секретарь побежал в карантинный домик. Эксперимент состоял в том, что прокурор и секретарь судьи перекрикивались, и это доказывало возможность межкамерной связи, которая позволяет Дато совершать злодеяния.
Несмотря на повышенные меры безопасности по случаю прибытия столь высоких гостей, в тюрьме узнали об эксперименте. В перекличке прокурора с секретарем поучаствовали и другие камеры, с воодушевлением сообщив, что они думают о правосудии в целом и о работе прокуратуры в частности. Гости поспешно ретировались.
В День Следственного комитета, профессиональный праздник правоохранителей, Дато увезли на приговор — заранее дали понять, что вердикт будет обвинительным. Через несколько часов он вернулся: «Добрый день, спецблок! Приехал за вещами, а потом на банкет». Ему присудили восемь лет и полтора миллиона рублей штрафа. Приговор был примерно как у Кобы: «Летом 2012 года в городе Рим, Республика Италия, точное время и место следствием не установлено, участвовал в собрании преступных авторитетов, где ему был присвоен криминальный статус „вор в законе“». Дато подал на апелляцию, и это был его единственный шанс немного задержаться в человеческих условиях: «воровская» статья не предполагает УДО и предписывает самый строгий режим на весь срок.
Ближе к зиме началась очередная волна коронавируса. Я добился ревакцинации. Желающих привиться во всей тюрьме оказалось не больше десятка, а на спецблоке и вовсе никого — местная публика верила в теории заговора и разделяла антиваксерские идеи. Люди болели, но чем — неизвестно.
В середине ноября Дато начал кашлять. Он все так же шутил с конвоем, но по голосу было слышно, что простуда глубокая. Через неделю он слег. Под усиленной охраной его вывезли в гражданскую больницу и положили на ИВЛ. Моя камера была крайняя, из нее было удобнее «выйти на голос» — докричаться до тех, кто держал связь с родными Дато. На выходных пришли обнадеживающие вести. В понедельник вечером сделали очередной «пробой» — и минут через десять пришло короткое: «упокоился».
Это услышали все камеры. Над централом повисла мертвая тишина. Возможно, вне тюремной жизни Дато был непростым персонажем. Наше общение было недолгим, но я увидел открытого, искреннего человека с немалым жизненным опытом и силой воли, и я рад, что мы познакомились.
* * *
«Вор в законе» — фактически босс мафии и третейский судья криминального мира. Он соблюдает «воровской кодекс» — не сотрудничать с полицией, не признавать вину, не иметь семьи, не работать, не служить в армии. Он может разрешать споры, собирать дань с других группировок и с бизнеса. В теории эти средства — «общак» — идут на поддержку своих в тюрьмах, своеобразный профсоюз криминала. Считалось, что эти люди остаются над схваткой и лично преступлений не совершают. Убийства чести — исключение: убить отступника можно.
«Вор» определяет криминальную судьбу региона или тюрьмы, назначает «положенца» — кого-то вроде директора, исполняющего его распоряжения.
В «черных» колониях заключенным часто легче, чем в «красных»: есть альтернативный центр силы, который целиком на стороне арестанта.
Но идеализировать этот порядок нельзя. Да и та чистая воровская идея, что была сто лет назад, сильно исказилась: нынешние воры вынуждены сотрудничать с системой. И они же организуют поборы. Мое общение с этим миром было комфортным, даже где-то упростило мне жизнь — но я отлично понимаю, что все могло быть абсолютно иначе. И кому-то из арестантов, да что там, многим эти «понятия» сломали жизнь.
Все держится на жесткой кастовости. «Порядочные» — воры или грабители. «Мужики» — обычные люди не из криминальной среды, соблюдающие правила и не стремящиеся в элиту, они живут спокойно. «Обиженные» — педофилы или насильники — это отверженные: с ними нельзя здороваться, они едят отдельно и спят на полу. «Красные», или «шерсть», — осужденные, которые сотрудничают с администрацией, в прошлом совершали непорядочные поступки или как-то иначе провинились с точки зрения блатного мира. В одной камере с «порядочными» они не живут, разносят еду, убирают территорию.
Наркоторговцы и торговцы оружием могут жить с «порядочными», но платят в общак больше и не садятся с ними за один стол. Тот, кто попал за закладки, — «человек с моментом». Унитазы мыть не будет, в отличие от «обиженного». Не изгой, но к нему есть вопросы.
Если ты «положенец» или «вор» — у тебя еда, телефон, кто-то убирает камеру за тебя. Но чтобы это работало, должны быть отверженные.
Правила эти очень условны. Человек с серьезными ресурсами — в первую очередь не финансовыми, а связями — может выбраться даже из низшей касты.
В разговоре с одним из тюремных оперативников я как-то спросил: почему не изживают эту систему? Тот объяснил: шесть оперативников и тридцать рядовых сотрудников — на две с половиной тысячи заключенных при норме полторы тысячи на тюрьму. Каждую камеру не проверишь. И воры могут поднять заключенных на бунт. А через «положенца» администрация может управлять всеми сразу. И начинается торговля. Перед комиссией можно дать команду «положенцу» — и по камерам уже летит малява: тихо, жалоб нет, иначе шмон. Всем выгодно, чтобы проверка прошла спокойно, тогда и администрация к просьбам арестантов относится лояльнее.
Я знакомился с тюремным миром не через «низовой блатной комитет», а через реальных авторитетов. Дато рассказывал, как устроены зоны, даже составил рейтинг: какие совсем людоедские, где полегче. В беспредельных тюрьмах за любую жалобу могут избить. А на Кубани, если жалобы бытовые, «в каше нет мяса» или «давно в баню не водили», включается механизм обмена: «Телефоны есть у вас? Есть. Значит, терпите меньше мяса и ду́ша». Мне было комфортно в «черной» тюрьме, я был «политический», и ко мне относились хорошо.
Интересно, что осужденные на пожизненное автоматически становились внекастовыми. Другие заключенные относились к ним с уважением, правильным считалось помогать. Им передавали еду и книги, бытовые мелочи. В шестой камере были пожизненно осужденные из «Черного дельфина», их выводили из камеры только в наручниках.
Леха сидел за шесть заказных убийств. Я выходил на прогулку во дворик в 8 утра, когда «блатные» спали, и мог забыться на четыре-пять часов: занимался спортом, читал, загорал, ел. Леха стал выходить в соседний дворик одновременно со мной, мы стали перекрикиваться и по‑своему подружились. Общались мы аккуратно, я перекидывал ему книги и еду, он рассказывал про жизнь.
Леха был на пару лет старше меня и больше половины жизни, уже двадцать четыре года, провел в тюрьме. Рассчитывал после 25-летнего заключения подать на условно-досрочное освобождение. Прецедентов, чтобы на волю выпускали осужденных пожизненно, в России нет, но он верил, что у него получится.
Леху призвали в армию во время первой чеченской кампании, и он попал на войну. По его словам, Грозный он не штурмовал — был в спецгруппе, которая ездила по блокпостам. Участвовал в зачистках и перестрелках. По его словам, было все. Вернулся в середине девяностых в Астрахань. К своим двадцати он успел два года повоевать и научился убивать. Государству не нужен, работы нет, а вот местным криминальным группировкам такая пехота очень пригодилась.
Уже на «гражданке» ездил в Чечню, встречался с прежними противниками, покупал у них оружие — национальной ненависти у него не было, для него они были бойцы. Вступил в астраханскую ОПГ, в 1998 году его задержали и вменили шесть заказных убийств. Говорил: «Ни одной женщины, ни одного ребенка, только мужики». Считал себя «порядочным». Судили его с выбиванием показаний и в 2000 году приговорили к пожизненному.
А через двадцать лет раскрыли еще одно убийство — двойное. В 1998 году застрелили начальника отдела уголовного розыска в УВД Краснодара и его водителя. На перекрестке сзади в их машину врезалась «девятка», из нее вышли двое и убили обоих. Их хоронили всем городом. Двадцатидвухлетний на тот момент Леха был одним из стрелков. К его сроку формально добавили 18 лет.
У Лехи выросла дочь. Ей уже за двадцать, родилась совсем незадолго до его ареста. Он все выспрашивал у меня, возможен ли пересмотр его дела, и сам себя успокаивал мыслью, что будет повторный суд и освобождение.
KioskNews shows a cleaned-up reading view extracted from the publisher’s page — the original always lives on their site, not ours.