ЭВМ в народном хозяйстве: снабжение, телефон и мечты о цифровой экономике

Часть 1 — ЭВМ в народном хозяйстве: лампы, кибернетика, «Урал-1»

Часть 2 — ЭВМ в народном хозяйстве: поколения, тяжёлая промышленность и энергетика

Часть 3 — ЭВМ в народном хозяйстве: железная дорога, «Сирена» Аэрофлота, с/х и стройка ← вы находитесь здесь

Часть 4 — ЭВМ в народном хозяйстве: Госбанк, медицина и образование

Часть 5 — ЭВМ в народном хозяйстве: снабжение, телефон и мечты о цифровой экономике ← вы находитесь здесь

Ну что ж, этой статьёй я завершаю цикл про использование ЭВМ в народном хозяйстве СССР. В предыдущих частях мы прошли путь от ламп и «Урала-1» до ЕС ЭВМ, заглянули в металлургию, на железную дорогу и в кассу Аэрофлота. Осталась последняя серия. Как считали снабжение целой страны? Почему в магазине ещё в восьмидесятых щёлкали счётами, а на телефонной станции уже стояла машина с программным управлением? И чем закончилась история сети, которая должна была накрыть весь Союз?

Начнём с самой масштабной задачи: всем нужны ресурсы для реализации своих планов. Чтобы понимать, чего кому сколько отправить, существовала специальная организация, которая называлась Госснаб. Не путайте её с Госпланом, хотя в каком-то смысле они родственники. И всё же Госснаб — отдельное подразделение советского народного хозяйства. Очевидно, что именно снабженцы сталкивались с колоссальными проблемами в своих расчётах. И именно им ЭВМ нужны были как воздух.

Например. Представьте, что вам надо распределить по стране металл. Вообще весь. Не тонну и не вагон, а весь прокат страны. Балки, швеллер, лист, арматуру, трубы. Получателей — десятки тысяч предприятий, и каждое раз в месяц пишет на бумаге, что у него лежит на складе, что оно собирается выпускать и чего ему для этого не хватает. Бумаги едут в Москву. Там их надо свести в одну картину: кому отгрузить, сколько, в какой очерёдности и с какого завода.

Задача решаемая? Арифметически — да. По срокам — нереально абсолютно. Пока сводку досчитают вручную, наступит следующий месяц и заявки поменяются. А мы по Госбанку мы помним, что считать могли и годы.

Бумага едет в Москву

Формальную точку отсчёта в автоматизации снабжения поставили 21 мая 1963 года. В этот день вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 564 — «Об улучшении руководства внедрением вычислительной техники и автоматизированных систем управления в народное хозяйство». Тем же документом вычислительный центр при Госплане (на тот момент скорее пилот ЭВМ) превратили в Главный вычислительный центр Госплана СССР, а в Академии наук создали ЦЭМИ — Центральный экономико-математический институт. Сам Госснаб СССР как ведомство появился только в октябре 1965 года.

Прикрепить потребителя к заводу

Что вообще считала машина в снабжении?

Задача называется так — оптимальное прикрепление поставщиков к потребителям. В Большой советской энциклопедии она описана прямым текстом как функция союзглавснабсбытов. Смысл такой: есть двадцать заводов, которые катают лист, и есть три тысячи предприятий, которым этот лист нужен. Вариантов «кто кого снабжает» астрономическое количество. Надо выбрать тот, при котором суммарные перевозки минимальны.

Математики знают это как транспортную задачу. Она решается точно, и решение можно предъявить в рублях и километрах.

Учитывать приходилось многое: сортамент проката, расстояние, загрузку станов, железнодорожные тарифы, сроки. Экономию считали в тонно-километрах — это когда одну тонну везут на один километр. Перевезли сто тонн на двести километров — двадцать тысяч тонно-километров. Сократили маршрут на полсотни километров — и на той же сотне тонн уже пять тысяч сэкономленных единиц. Умножьте на масштаб страны, и станет понятно, почему за эту задачу взялись одной из первых.

Названия конкретных систем этой эпохи стоит брать осторожно. По интернету кочует «АСУ „Металл“» со сдачей первой очереди в 1969 году, и я честно попытался найти первоисточник. Не нашёл: ни в трудах конференций SoRuCom, ни в диссертациях, ни в нормативных базах. Класс задачи документирован, а вот название и дата держатся на пересказах друг друга. То же касается цифр экономического эффекта — их считали сами разработчики в актах приёмки, независимой проверки у них не было ни тогда, ни сейчас.

Голова есть, а рук нет

Дальше начинается самое интересное, потому что вычислительный центр — это половина системы.

Вторая половина — первичный сбор данных. Кто-то на складе должен посчитать остатки, записать их и передать наверх. И вот здесь советская автоматизация упиралась в стену. Машина в центре считала прекрасно. А вот с данными была та же проблема, что и везде — они не всегда были достоверны.

Техника для ввода данных «с земли» существовала. С 1971 года выпускалась «Искра-555» — специализированная электронная бухгалтерская машина для учётных, плановых и статистических задач, её делали в Рязани и Смоленске. Была родственная «Искра-554». Была аппаратура передачи данных, АПД, которая позволяла гнать сводку из района в областной центр по телеграфному каналу. Как вы уже, наверное, догадались, всего этого хронически не хватало на местах.

Второй дефицит — люди. Программисты, системные аналитики, операторы. Вузы выпускали их в разы меньше, чем требовалось, а зарплаты в вычислительных центрах шли по научно-технической сетке, без заводских премий и сдельщины. Куда при таком раскладе идёт хороший специалист? Правильно, на завод. Заводы в СССР — это не только образ проходной и рабочие за станками. Там была целая каста квалифицированных спецов, которые получали отнюдь не инженерские 120 рублей.

Третье — ведомственная разобщённость. Каждое министерство строило свою систему и не горело желанием стыковать её с соседней. К третьему поколению машин с этим худо-бедно справились, но осадок остался.

Магазин на счётах

Плавно переходим в торговлю. Тут всё было интереснее, чем мог бы подумать рядовой советский покупатель.

Обычный образ был такой: до самого конца СССР в магазинах из автоматизации только счёты и арифмометр. Ну ещё огромная касса с ручкой, которой даже отключение электричества не страшно (А1Т-4-400-2).

Это верно ровно наполовину. Бэк-офис — бухгалтерия, товародвижение, расчёты с поставщиками — механизировался с семидесятых, теми самыми «Искрами» и машиносчётными станциями. У ГУМа в московской энциклопедии 1980 года прямо записан собственный вычислительный центр. В оптовом звене к началу восьмидесятых вычислительная техника применялась массово.

А вот торговый зал не автоматизировали никак. Кассир пробивал сумму, товар нигде не числился поштучно, и остаток по конкретной позиции никто в реальном времени не знал. Штриховые коды, сканеры, кассовые терминалы, учёт в момент продажи — всё это пришло к нам уже в девяностые.

Причина не в технологической отсталости. Оснастить техникой один универмаг — задача решаемая. Оснастить десятки тысяч торговых точек по стране, от гастронома до сельпо, — задача другого порядка. Ни машин на всех, ни денег, ни людей, которые эти машины обслужат.

Сводка для тех, кто наверху

Отдельная история — система, которая собирала данные для самого верха.

23 ноября 1972 года приказом министра был создан институт, ставший потом НИИ «Восход»: сначала как филиал НИИ автоматической аппаратуры. Одной из его больших работ стала система «Контур» — комплекс для Управления делами Совета Министров СССР. Работала она на ЕС-1030, ЕС-1060 и ЕС-1066, а в эксплуатацию её сдали в 1984 году.

Смысл системы можно угадать по заказчику. Руководителю страны нужна не годовая статистика, а картина на сегодня: сколько добыли, сколько отгрузили, где встало. Разработчики потом говорили об этом прямо: «Мы впервые создавали компьютерную систему для руководителей государства».

Итог впечатляет: пятьдесят тысяч контролируемых показателей, применение при ликвидации Чернобыля в 1986 году и после землетрясения в Армении. Спитакское землетрясение — это 7 декабря 1988 года. Это уже было похоже на ОГАС, о котором так мечтали ранние кибернетики. Жаль, что появился он слишком поздно.

Барышня, соедините

Переходим к связи. Вот тут автоматизация так автоматизация!

Первая в СССР автоматическая телефонная станция заработала в 1929 году в Ростове-на-Дону, на шесть тысяч номеров. Была она не декадно-шаговой, а машинной системы «Л. М. Эриксон». В 1930–1931 годах машинные станции поставили в Москве — четыре штуки суммарно на тридцать пять тысяч номеров. Для города это капля, но начало было положено — ручной труд «барышень» потихоньку уходил в прошлое.

Декадно-шаговые АТС пришли позже. В 1947 году технический совет Министерства связи одобрил генеральную схему развития телефонии именно на них, и завод «Красная Заря» освоил станцию, получившую название АТС-47. Её выпускали с 1948 по 1964 год, потом пошли АТС-54 и АТС-54А.

А координатные? Первая опытная координатная подстанция на сто номеров, ПСМКС-100, встала в ленинградской сети в 1957 году. В начале шестидесятых под руководством профессора Бориса Самойловича Лившица разработали полноценную городскую АТСК. В Киеве, например, координатные станции малой ёмкости пошли с 1964 года, а десятитысячные АТСК — с 1968-го.

Что изменил многократный координатный соединитель? Две вещи. Во-первых, скользящие контакты заменились контактами давления — меньше износа, меньше шума, меньше ошибок. Во-вторых, и это важнее, управление стало косвенным: набранный номер сначала принимает регистр, потом маркер выбирает путь через поле. Раньше диск на аппарате дёргал искатель напрямую. Теперь между абонентом и коммутацией появился слой логики, а туда уже можно было засунуть что угодно.

Это избавило абонентов от главного недостатка декадно-шаговой АТС. При неудачном стечении обстоятельств, дребезге контактов или проблеме с номеронабирателем могло произойти залипание, и вы случайно звонили совсем не тому, кому хотели. Или, ещё хуже, на ваш разговор мог случайно попасть другой абонент, организовав внезапный конф-колл.

Отечественная квазиэлектроника пошла с середины шестидесятых: в ленинградском институте связи сделали междугородную станцию «Кварц». В 1968 году вышла монография М. Ф. Лутова «Квазиэлектронные АТС», в 1972-м — его же сборник «Ферриды». Школа была своя и вполне зрелая.

Самая известная станция этой линии — АТСКЭ «Квант». Работы шли с 1977 по 1980 год, первый образец на тысячу номеров поставили в пресс-центре ТАСС к Олимпиаде-80, серийное производство развернули в 1981–1985 годах на белгородском объединении «Сокол».

Но важно понимать вот что. «Квант» — не цифровая станция. Коммутационное поле у неё пространственное, на матричных ферридовых соединителях. Революция «Кванта» была в управлении: все функции координировала управляющая машина, работавшая по записанной программе, в реальном времени. По сути — специализированный промышленный компьютер, который принимает набранный номер, ищет свободные линии и выдаёт сигналы абонентам.

Настоящая цифра пришла позже и в основном по лицензии. Первую двадцатитысячную электронную станцию МТ-20/25, лицензионный вариант французской E10, выпустили в 1985 году на Уфимском заводе, серия пошла с 1988-го. На московской сети первая электронная станция — финская DX-200, 1986 год. Отечественные цифровые разработки, «Квант-Е» и АТСЦ-90, — это уже рубеж восьмидесятых и девяностых, опытная эксплуатация АТСЦ-90 в Петербурге — вообще 1995 год.

Скатерть на всю страну

Отдельные станции — это отдельные станции. Стране нужна была сеть.

Принципы сформулировал академик Александр Александрович Харкевич в статье «Информация и техника» в журнале «Коммунист» в 1962 году. В том же году на основе его предложений вышло правительственное решение о создании Единой автоматизированной сети связи — ЕАСС. В 1963-м по предложению Академии наук и Министерства связи собрали Межведомственный координационный совет под председательством министра связи Николая Демьяновича Псурцева. С него началась практическая работа.

Устроена ЕАСС была двухслойно. Внизу — первичная сеть: кабельные и радиорелейные линии, растянутые по всей стране, с типовыми каналами. Поверх — вторичные сети под конкретные задачи: телефонная, телеграфная, передачи данных, вещания, факсимильная.

Коммутацию держала иерархия узлов. По руководящему документу, утверждённому приказом Минсвязи СССР 31 октября 1986 года, страна делилась на двенадцать территорий, и в каждой организовывался узел автоматической коммутации первого класса — УАК I. Через него шла избыточная нагрузка между междугородными станциями своей территории и соседних.

Сравнение УАК с магистральным маршрутизатором интернета напрашивается само собой, но оно не совсем верное. Маршрутизатор пересылает пакеты, каждый сам по себе. УАК устанавливает соединение — то есть на время разговора выделяет физический путь целиком. Это принципиально разные способы делить сеть между пользователями, и путать их не стоит.

Кто заплатит за разговор

Соединить абонентов мало. Надо ещё посчитать деньги.

Первичный учёт долго оставался электромеханическим. На станции за абонентом закреплялся счётчик с электромагнитом, и каждый пришедший тарифный импульс увеличивал его показания на единицу. Импульсы передавались токами частотой выше двенадцати килогерц — специально за пределами того, что попадает в разговорный тракт. Счётчики были четырёх- и пятиразрядные. Раз в месяц работник станции обходил ряды и переписывал показания в ведомость.

Здесь есть тонкость. Считали в основном не местные разговоры, а междугородные — в связке с определителем номера, когда автоматическая междугородная станция должна была понять, кому выставлять счёт. Местная связь у населения оплачивалась абонентской платой, фиксированной суммой в месяц, и поразговорного учёта там не велось.

Почему не ввели повременку? Аппаратуры повременного учёта стоимости — АПУС — на массовых городских станциях не было, дооснащать пришлось бы всю страну. Но дело было и в другом: телефон в СССР был административно установленной социальной услугой, спрос на неё регулировался не ценой, а очередью на установку. Считать копейки за минуту в такой конструкции было незачем. В России повременный учёт начали внедрять только с середины девяностых, отдельным приказом Минсвязи в январе 1996 года.

А настоящий биллинг у нас появился вместе с сотовой связью. Первую российскую систему расчётов сделали в 1992 году в Петербурге для оператора «Дельта Телеком», работавшего в стандарте NMT-450.

Телефон в багажнике

Конечно, рассказывая про автоматическую проводную связь, нельзя не упомянуть про автоматическую беспроводную. Задолго до сотовых сетей.

Началось всё, по воспоминаниям главного конструктора Владимира Михайловича Кузьмина, с командировки. В середине пятидесятых член ЦК вернулся из Японии и доложил, что тамошние высокие чиновники разговаривают с правительством прямо из машины. Хрущёв распорядился сделать так же. Позже окажется, что японцы просто использовали радиоудлинитель до АТС, а член ЦК трактовал технологию неверно. Но эта ошибка дала мощнейший буст последующим событиям.

Работу вели кооперацией: ГСПИ в Москве, ВНИИС в Воронеже, ленинградская «Красная Заря» и НИИ-56. В 1963 году в Москве запустили опытную зону — антенны центральной станции повесили на высотке на Котельнической набережной. Летом 1965-го система прошла государственные испытания и пошла в эксплуатацию. Назвали её «Алтай».

«Алтай-1» работал в диапазонах 150,05–150,9 и 174,05–174,9 МГц, мощность передатчика — 8 ватт. В семидесятые появился «Алтай-3», там диапазон сместился на 301,15–305,8 МГц в одну сторону, 337,15–341,8 МГц в другую, шаг сетки — 25 килогерц. Мощность передатчиков центральной станции у «Алтая-3» — 30–50 ватт.

Восемь ватт — это много или мало? Домашний Wi-Fi-роутер излучает около одной десятой ватта. То есть абонентский передатчик «Алтая» шумел в эфир раз в восемьдесят громче вашей точки доступа. Дальность при этом устойчиво держалась в районе полусотни километров — примерно от Кремля до Звенигорода. Сто километров, которые везде цитируют, — это рекорд, снятый в Софии, где центральную станцию поставили на гору Витоша.

Аппарат в машине весил не «несколько килограммов». Абонентский комплект тянул на двадцать с лишним килограммов и жил в багажнике, а в салон выводилась трубка с номеронабирателем. Это не телефон в кармане. Это телефон в «Волге».

И ещё одно уточнение, важное для тех, кто в теме. «Алтай» часто называют сотовой системой с крупными сотами. Он не сотовый. Сота предполагает повторное использование частот в соседних зонах и передачу абонента между базовыми станциями на ходу. Ничего этого не было: одна центральная станция на город, выехал за её горизонт — разговор кончился. Правильное слово — радиально-зоновая система или зонтичное покрытие.

Что до мирового первенства, то беспроводной телефон с выходом в сеть общего доступа не такая уж диковинка. Американская MTS работала с 1946 года, но через телефонистку и в полудуплексе, с кнопкой «говорить». Полностью автоматическая IMTS с прямым набором появилась в 1964-м — практически одновременно с нашей опытной зоной. А в Швеции Ericsson запустил свой первый беспроводной автоматический телефон аж в 1956 году.

«Алтай» тоже был автоматическим с самого начала. Снял трубку, набрал номер, попал прямо в городскую сеть. Работало и наоборот: чтобы застать абонента в машине, вызывающему хватало обычного городского номера. А разговор шёл дуплексом — можно было перебивать, не дожидаясь, пока собеседник отпустит тангенту.

К Олимпиаде-80 систему серьёзно перетряхнули. Модернизацию 1977–1978 годов вёл тот же Кузьмин, результат назвали «Алтай-3М». На Останкинской башне на высоте 330 метров смонтировали 256 антенных вибраторов на семь стволов, всего в Москве развернули семнадцать стволов, а к Олимпиаде поставили больше двухсот абонентских станций. Репортажи с Игр шли в том числе через «Алтай».

И ещё про одну систему, которую регулярно ставят рядом. «Лён».

Её часто подают как сельский «Алтай» и первый шаг к народной мобильной связи. Это ошибка. «Лён» — комплекс УКВ-радиостанций оперативно-диспетчерской связи, совместная разработка СССР и Болгарии с 1973 года, показанная в 1975-м. Диапазон 33–46 МГц, симплекс, автоматического выхода в телефонную сеть нет. Зато выпустили их больше полутора миллионов штук: Молодечно, Воронеж и болгарский Гоце-Делчев. Народной стала именно диспетчерская связь, а не мобильная телефонная.

Типовой проект для нетипового завода

Вернёмся к вычислительной технике и к тому, почему при таком количестве работающих систем ощущение осталось смазанным.

К концу шестидесятых стало ясно, что кустарный подход не масштабируется. Каждая АСУ делалась под конкретный завод конкретной командой энтузиастов, и повторить её на соседнем предприятии было нельзя. Решение напрашивалось: типовые проекты, которые тиражируются по стране с минимальной подгонкой.

Планы поставили соответствующие. Директивы XXIV съезда требовали за пятилетку увеличить выпуск ЭВМ в два с половиной раза и ввести 1600 систем управления предприятиями плюс около семисот — управления техпроцессами. Механизация счётно-учётной работы должна была высвободить двести тысяч человек и сэкономить миллиард рублей в год на одном только управленческом аппарате.

Строили тоже немало. За 1961–1975 годы в стране создали 2778 АСУ — это данные историка Вячеслава Парамонова, работавшего с фондами ГАРФ, РГАЭ и региональных архивов. Внедряли прежде всего туда, где отдача виднее: на предприятия, дававшие сорок процентов товарной продукции.

Дальше начинается арифметика, которой в парадных отчётах не было. Средний срок внедрения АСУП в семидесятые — три — три с половиной года. За это время расчётный эффект усыхал: в приводимом Парамоновым случае с 1116 тысяч рублей до 539, то есть меньше половины от обещанного при защите проекта. Завод за три года менялся, план менялся, люди уходили, а система приезжала та, которую проектировали под позавчерашний цех.

Историк Алексей Кутейников добавляет цифру, которая говорит больше длинных рассуждений: к 1975 году 469 уже сделанных систем были попросту ликвидированы. Их сделали, приняли, отчитались — и закрыли.

На практике всё упиралось в то, что предприятия отличались всем: масштабом, номенклатурой, состоянием учёта, квалификацией людей. Типовой проект приходил на завод и не подходил. В итоге получалась лоскутная автоматизация: тут работает учёт кадров, там расчёт зарплаты, а единого информационного пространства нет.

Хотите увидеть, как выглядела система, которой всего хватило? АСУ Волжского автозавода: девять машин General Electric, больше четырёхсот периферийных устройств, до полутора тысяч регистраций в сутки на каждом, полезное время ЭВМ 21,5 часа в сутки при доле ошибок не выше десятой доли процента. Обучили 2680 человек, из них 1120 — на периферии, то есть прямо в цехах. Но Ваз мог себе позволить такой размах, это передовое предприятие, которое во всех распределениях Госснаба стоит первыми строчками. Не у всех были такие же возможности.

И ещё одно наблюдение оттуда же, которое стоит держать в голове всем, кто внедряет системы сегодня. По оценкам той эпохи, 60–80 процентов эффекта давали не машины, а организационные меры, которые проводили заодно: наводили порядок в учёте, переписывали регламенты, резали отчётность. Число форм отчётности в приводимом примере упало с 1174 до 128, а к 1977 году — до сорока. Машина была поводом навести порядок, а не причиной, по которой порядок появился.

Почему же системы закрывали? Часть ответа лежит в мотивации. Для директора АСУ означала перестроенный документооборот, обученный персонал и новые процедуры сегодня, а эффект — когда-нибудь потом. Часть ответа в том, что многие системы фактически не управляли, а готовили справки для отчёта наверх. Версию про то, что руководителям была невыгодна прозрачность, тоже приводят часто, но в академической литературе она документирована слабо — примем её исключительно как гипотезу. Впрочем, имеющую право на жизнь.

Отдельная развилка — решение по ЕС ЭВМ. 27 января 1967 года комиссия под председательством академика Анатолия Алексеевича Дородницына предложила взять за основу архитектуру IBM System/360 — ради задела готовых программ. 30 декабря 1967 года вышло постановление ЦК КПСС и Совмина № 1180-420, поручившее Министерству радиопромышленности разработать комплекс «Ряд». System/370 стала основой уже второй очереди, «Ряда-2», в конце семидесятых.

Логика решения понятна, если посмотреть на масштаб проблемы с программами. Дородницын оценивал отставание в системном программном обеспечении минимум в девять лет. IBM вложила в операционную систему для своей серии больше двух миллиардов долларов и держала на этом две тысячи математиков. Догонять с нуля было не на чем.

Цифровой экономики не будет. Пока

И вот финальный сюжет цикла.

Первым идею общегосударственной сети вычислительных центров сформулировал не Глушков, а Анатолий Иванович Китов — ещё в 1959 году, в докладной записке, известной как «Красная книга». Как мы помним из первой статьи, эта идея стоила ему партбилета и должности. Но идея осталась.

В ноябре 1962 года задачу поставил Косыгин, и Виктор Михайлович Глушков, директор Института кибернетики АН УССР, взялся за проект. В 1962–1964 годах сделали эскизный проект Единой государственной сети вычислительных центров — ЕГСВЦ. Три уровня: головной центр в Москве, около сотни опорных центров в крупных промышленных городах, около десяти тысяч низовых пунктов на предприятиях. Позже, уже на рубеже семидесятых и восьмидесятых, Глушков говорил, что нужно двести и двадцать тысяч соответственно, — и эти поздние числа регулярно приписывают проекту 1962 года.

Что в этом проекте было по-настоящему смелым? Не сеть. Смелым было предложение перевести расчёты населения на безденежную основу — по сути, государственная система безналичных платежей за два поколения до банковских приложений. Эту часть зарубили сразу: проект одобрили, но именно расчёты населения поддерживать отказались, справедливо предположив, что идея вызовет ненужные эмоции.

Нужно ли уточнять, что «интернетом вещей» и «искусственным интеллектом» здесь не пахло? ОГАС собирала отчётность, а не показания датчиков, и считала оптимизационные модели, а не обучала сети.

Стоимость Глушков называл прямо: двадцать миллиардов рублей, основная часть — за три пятилетки, и только при условии, что программу организуют как атомную или космическую. Схему возврата он предлагал такую: в первую пятилетку вложить пять миллиардов, к её концу получить отдачу больше пяти, а за все пятнадцать лет — экономический эффект не менее ста миллиардов. То есть проект окупался внутри первого этапа, а не через десятилетия.

Дальше была осень 1970 года. Проект рассматривали на заседании Политбюро, и на нём отсутствовали два человека, которых считали потенциальными сторонниками: Брежнев был в Баку на торжествах по случаю пятидесятилетия советской власти в Азербайджане, Косыгин — в Каире на похоронах Насера. Насер умер 28 сентября, похороны прошли 1 октября. Именно эту дату называет американский исследователь Бенджамин Питерс, а российские историки, работавшие с архивами, датируют заседание концом сентября — началом октября, и постановление по его итогам вышло 8 октября 1970 года.

Против выступил министр финансов Василий Фёдорович Гарбузов. Его публичный аргумент вошёл в историю как анекдот: на птицеводческой ферме под Минском птичницы сами собрали машину, которая включает музыку, когда курица снесла яйцо, — вот такая автоматизация нам и нужна. Настоящий аргумент был другой и куда более аппаратный. По воспоминаниям Глушкова, Гарбузов сходил к Косыгину и объяснил, что новый комитет — это инструмент, которым ЦК будет проверять, правильно ли Совет Министров управляет экономикой. Совмину такая перспектива не понравилась.

Позицию «ограничиться учётом и статистикой» в тех же спорах занимало ЦСУ во главе со Старовским — это отдельная линия сопротивления, её часто сваливают в одну кучу с минфиновской.

Формально проект не похоронили. В директивах XXIV съезда, утверждённых 9 апреля 1971 года, записали задачу «создать общегосударственную автоматизированную систему сбора и обработки информации для учёта, планирования и управления народным хозяйством» — с опорой на государственную систему вычислительных центров и единую сеть связи. Формулировки, по словам Глушкова, готовила его комиссия.

А в 1980 году институт ВНИИПОУ подготовил эскизный проект ОГАС. Красный том почти на семьсот страниц, подписи директора Жимерина и его заместителя Михеева. Подписи научного руководителя института академика Глушкова там нет. Место под неё осталось пустым.

Виктор Михайлович умер 30 января 1982 года.

Что осталось

Осталось многое.

Осталась инфраструктура: тысячи вычислительных центров, подготовленные люди, отработанные методики проектирования. Осталась научная школа, которая никуда не делась и в девяностые. Остались машины: ЕС ЭВМ работали на верхних уровнях управления, а СМ ЭВМ — агрегатная система, из которой собирали и управление техпроцессом, и рабочее место конструктора, и стенд для научного эксперимента, — расползлась вообще по всем отраслям.

И осталось три урока, за которые заплачено очень дорого.

Первый — железо решает далеко не всё. Кадры и процессы — вот что должно идти в связке с ЭВМ. Где-то эту связку удалось реализовать, где-то процесс забуксовал из-за нехватки одной составляющей. Процесс это был или не нашли толкового инженера — каждый раз история разная.

Второй — про экономику. Проекты глобальной цифровизации всегда очень дороги в моменте и окупаются на перспективе пяти-десяти лет, а то и дальше. Странно, но в стране, которая мыслила как раз такими временными промежутками и могла инвестировать в светлое будущее, не особо оглядываясь на сиюминутную отдачу, это оказалось проблемой. Эффект когда-то там не устроил слишком многих, и тактики победили стратегов.

Третий — про информацию как ресурс власти. Ведомство, которое отдаёт свои данные в общий центр, теряет монополию на интерпретацию собственных результатов. Говоря по-простому, уже не получится делать приписки и скрывать косяки. Это касается не только советских министерств, и урок этот не устарел ни на день.

Заключение

Считается, что плановую экономику посчитать нельзя в принципе. Спор об этом идёт больше века и вряд ли закончится при нашей жизни.

Но люди, о которых мы говорили пять статей подряд, спорили не об этом. Они пытались построить работающий инструмент: сеть, которая покажет реальное состояние дел, и математику, которая подскажет решение. Инструмент не достроили. Часть узлов при этом получилась вполне рабочей, и мы до сих пор ими пользуемся — от резервирования билетов до транспортной задачи в логистике.

Часть осталась в мечтах и проектах или были реализованы в другом качестве много позже.

За эти десятилетия технологии шагнули вперёд настолько, что аббревиатура «ЭВМ» уже воспринимается чем-то архаичным, чем-то из прошлого.

Но давайте не будем забывать тех людей, мечтателей, практиков, тактиков, стратегов, инженеров и руководителей, благодаря которым наша страна не осталась в стороне от прогресса и ещё и создала одну из самых сильных инженерных школ. Скажем им спасибо за всё.