Роман Дмитрия Глуховского «Регистрация» о россиянах, стремящихся нажиться на войне, называют отповедью «уехавшего» в адрес «оставшихся». Разбираемся, так ли это

17 сентября Дмитрий Глуховский выложил в открытый доступ текст своего нового романа «Регистрация» — о воюющей России 2020-х. По сюжету, беременная девушка контрактника пытается как можно скорее зарегистрировать брак, чтобы получить положенные ей выплаты. В социальных сетях продолжаются споры вокруг книги: многие читатели укоряют писателя-эмигранта, не живущего в России с 2022 года, что он слишком резко отзывается об оставшихся в стране россиянах, сам будучи в относительной безопасности. Литературный критик Лиза Биргер разбирается, кого и почему осуждает Глуховский.

В этом тексте (как и в романе Дмитрия Глуховского) есть мат. Если для вас это неприемлемо — не читайте его.

В 1920 году Надежда Тэффи опубликовала в первом номере парижской эмигрантской газеты «Последние новости» рассказ «Ке фер?». Между пересказом парижских разговоров она описывала, как на площадь Согласия выходит растерянный русский генерал и повторяет: «Все это, господа, конечно, хорошо. Очень даже все это хорошо. — А вот ке фер? Фер-то ке?»

Сто с лишним лет спустя Дмитрий Глуховский пишет роман «Регистрация», в котором «Фер-то ке?» снова становится главной интонацией — безжалостной и очень-очень горькой. Но помимо горестного недоумения перед сегодняшним днем, здесь есть еще и настоящая жуть — история превращения обычного человека в монстра.

Ведь монстры — главная тема Глуховского, и так было задолго до того, как его самого назначили чудовищем в глазах российского общества: в октябре 2022 года внесли в реестр иноагентов, а в 2023-м заочно приговорили к восьми годам колонии за антивоенный пост в телеграме. Он — главный по поиску стивенкинговского бытового ужаса в российских реалиях.

В метро будущего у него живут мутанты («Метро 2033», 2002) — как показала наша реальная история, это еще не худший вариант развития событий. В «Сумерках» (2007) из джунглей Юкатана в квартиру московского переводчика ползет древнее проклятие майя. В «Тексте» (2017) истоком ужаса оказывается телефон обычного наркополицейского. А в «Посте» (2019–2021) по мосту через Волгу приходит безумие, которое передается словами «бесовской молитвы». Спастись можно, только проткнув себе уши, — прямо как от российской пропаганды. Чудовища почти всегда приходят извне, а центром мира остается Москва — как будто у Глуховского она не может быть источником зла, хотя мы сегодня могли бы поспорить с этим утверждением. Ужаса и отчаяния остальной России он боится гораздо больше.

Стивен Кинг писал, что сюжет — это окаменелость, которую нужно откопать, и что «мы описываем выдуманные ужасы, чтобы помочь людям справиться с реальными». Для Глуховского оказалось, что в реалиях современной России ничего не надо откапывать: монстры буквально ходят за углом. А в новом мире защищаться приходится в первую очередь от себя самих.

«Регистрация» начинается с зарисовки мирной на вид вологодской жизни. Татьяна, мать контрактника Саши, приводит в порядок новенькую квартиру: пока сын на фронте, она выплачивает с его зарплаты ипотеку. Тем временем Сашина девушка Ульяна, массажистка в небольшом салоне, покуривает с подружкой клубничную электронку («Кристина смеялась дынно, Ульяна клубнично») и мечтает о будущем: она только что узнала, что беременна от Саши.

Первые страницы книги — лучшие в романе, потому что Глуховскому хватает здесь запала писать очень хорошо: «Становилось ровно, становилось чисто. Жизнь наконец слушалась Татьяны. Подчинялась ее дутым пунцовым, словно ошпаренным, рукам, приглаживалась, строилась рядами». Дальше стилевых красот становится меньше: жуть вытесняет стиль. Выясняется, что контратник пропал на войне — и когда он обнаруживается в московском госпитале без ног, его мать и девушка при живом Саше начинают войну за выплаты.

В общем, Ульяна едет из Вологды в Москву. Она хочет срочно расписаться с Сашей, потому что с ребенком ей положено две трети выплат. С регистрацией тянут, у нее вымогают взятку. В Москве она живет у родственников-интеллигентов, тети Марины с дядей Максимом. Дядя Максим заведует небольшим книжным за Третьим кольцом, смело держит на полках книги иноагентов — до первого прихода активистов с прокуратурой, читает «Медузу» через VPN и пытается держать лицо. А тетя Марина держит декораторское агентство, работает по заказам от мэрии и нехотя вешает портреты «героев СВО» на остановках к Девятому мая, чтобы сохранить работу. Их семья «отползла» от войны, сын Кирилл уже успел съездить в Грузию через Верхний Ларс и вернулся, потому что «приедается немношк» и продолжает радостно тусоваться, вопреки висящей над ним повестке. 

Соединение московской интеллигенции и вологодской массажистки получается довольно искусственным, и в реальной жизни они наверняка дальше друг от друга, чем писатель-эмигрант от своих героев. Но эта натяжка необходима, чтобы дать срез общества и чтобы никто в этой истории не остался незапятнанным. Эмигрантам, кстати, достается не меньше. Чего стоит сын Кирилл со спичем про то, что москвичи завезли в Тбилиси «лучшее, что было в Москве — и матчу латте, и кинки-пати, и сервис по выгуливанию собак», но грузинская столица до российской все равно не дотягивает. Или школьный друг Максима Митя, который звонит из Израиля и рассказывает, что вот выковыряют из туннелей в Газе всех «арапчат», и будет мир. «А это не то же самое, что у нас?» — спрашивает Максим.

Но у этого приема — собрать всех в одном месте, дать каждому по реплике, чтобы безвинных не осталось — есть и обратная сторона. Мир, добровольно уступающий злу, подлаживающийся под него, для Глуховского — это прежде всего женский мир. Он не просто показывает, как люди приспосабливаются ко злу, но раз за разом демонстрирует, как женщинам это удается быстрее и лучше. Получается странная картина: войну развязали мужчины, воюют мужчины, но подлаживаются под нее, торгуются и пишут доносы у Глуховского почему-то в первую очередь женщины. И на войну мужчин отправляют тоже женщины. И первыми в очередь за благами СВО стоят они.

Максим, всегда готовый порассуждать о морали, «принюхивался, но кушал» — не всегда замечая, что семью во многом кормят Маринины подряды от мэрии. В конце концов и он сдается — и снимает с полок книги любимых иноагентов: «Быков и Улицкая глядели на него из коробки, как котята, которых топить понесли — со дна ведра». Мальчик Саша был добрый, слизней в детстве жалел, и на войну отправился, чтобы никто, «ни менты, никто», больше не мог его «чморить». Но до конца не понятно, сам ли он это придумал или мать зарабатывать отправила — в финале Татьяна вспоминает, как отвела сына в военкомат, и тот смотрел на нее из автобуса — «будто это розыгрыш, как будто сейчас все отменят и домой отпустят обедать».

Мужчин «удобно возить поездами», думает Ульяна, глядя на вокзале на группу разновозрастных мужиков в военной форме, «за раз много влезает». Муж Татьяны Виталя только мычит и ждет опохмела, и его не слушают, даже когда он пытается что-то сказать. Ульяна в борьбе за выплаты учится по «ИИшке» писать в ФСБ доносы, требует срочно зарегистрировать брак с умирающим Сашей, а в финальной сцене окончательно превращается в чудовище.

«Мы переждем, мы пересидим, мы обязательно дождемся, помер тот — помрет и этот…» — пишут маркерами на городской рекламе подпольщики с фигой в кармане. «Вот только будут ли те, кто дождался, теми же, кто надеялся переждать?» — размышляет Максим, и это, пожалуй, самое исчерпывающее резюме «Регистрации». Эта книга, конечно, не о конкретной регистрации брака, которой занята Ульяна, а скорее попытка стремительно зарегистрировать, зафиксировать ту реальность, в которой мы пережидаем войну, дожидаясь неизвестно чего.

Быстрее всего устаревает язык, который для Глуховского всегда был одним из главных примет актуальности и точности: автор пытается уловить его, и, кажется, не всегда удачно. Вологодские «оки» Татьяны, присказки вроде «хуй-пизда-Джигурда», бесконечные цитаты из Довлатова и Булгакова, которыми Максим как будто заменяет собственную речь, уже звучат как приметы совсем другого времени. «Регистрация» не устает напоминать нам, что дело в романе происходит прямо сейчас — но в итоге это «сейчас» звучит уже немного как «вчера».

Кажется, само решение выложить роман в сеть продиктовано необходимостью не опоздать к разговору, который на самом деле уже почти закончен. И если сам Глуховский старается не видеть раскола между «уехавшими» и «оставшимися», точнее, не замечать принципиальной разницы между ними, то судя по первым реакциям читателей, изнутри этот роман воспринимается как обвинение, и обвинение несправедливое — именно потому, что Россия уже не узнает себя в этом портрете.

Мы стараемся всегда быть рядом с вами — особенно когда кажется, что мир окончательно сломался. А еще мы верим, что объединяем читателей. Так, благодаря донатерам за пределами России «Медуза» продолжает работать для миллионов людей — в том числе внутри страны. Пожалуйста, поддержите нас, чтобы так было и дальше.

Хотя роман не стоит читать как обвинение или пасквиль. «Регистрация» вообще не про это. Это попытка автора-эмигранта представить жизнь по другую сторону российской границы. Сложно ли написать роман о России 2020-х издалека? Не сложнее, чем о XIX веке или о 2033 годе. К тому же писатели и так редко выходят из дома, и не находиться в гуще событий для них более чем нормально. «Регистрация» в любом случае написана не для осуждения, а как попытка зафиксировать и понять происходящее. Эта книга безжалостна не к условным «оставшимся», но абсолютно ко всем. И в интервью, и в публицистике Глуховский часто говорит «мы», повторяя, что зло обнаруживается в каждом из нас, и проигрыш наш коллективен.

Об этом и его книга «Мы. Дневник падения», вышедшая в 2024 году в издательстве Vidim books — сборник колонок и публицистики с 2012 года, которые он, комментируя задним числом, видит как историю катастрофы. Так и «Регистрация» написана про любого из «нас», кто пытается переждать, не замечать, как-то смириться с новой реальностью. Про тех, кто не может бесконечно читать об ужасах («не только же из уродства состояла теперешняя жизнь, и невозможно было только на уродство смотреть, чтобы при этом не хотелось непременно сдохнуть»), но понятия не имеет, фер-то ке.