Упаси вас выбрать английский первым языком для своего ребёнка

Читателю, вероятно, уже привиделось выступление Михаила Задорнова с его знаменитым «Ну тупы-ы-ые!», рассуждениями о том, что «Ра» — это свет, а русский язык — прародитель всего сущего.

Более технически подкованные, возможно, вспомнили Эдсгера Дейкстру, его Go To Statement Considered Harmful и совершенно беспощадные высказывания о BASIC.

Что ж, дабы сразу отвести от себя подозрения в принадлежности к первой категории — и, возможно, заслужить некоторое доверие второй, — предлагаю начать с одного любопытного научного факта.

Английская орфография замедляет освоение базовых навыков чтения примерно в 2,5 раза по сравнению с большинством исследованных европейских орфографий.

Нет, это не моя оценка. Seymour, Aro & Erskine (2003), Foundation Literacy Acquisition in European Orthographies, British Journal of Psychology.

Исследование охватило 13 европейских орфографий и показало, что овладение базовыми навыками распознавания знакомых слов и самостоятельного чтения незнакомых буквенных последовательностей занимает у детей, обучающихся на английском, порядка двух с половиной лет и более. В большинстве сравниваемых языков сопоставимый уровень достигается приблизительно за год.

Причём авторы обнаружили не просто количественное различие. Они предположили, что при определённой степени непрозрачности орфографии меняется сам механизм освоения чтения: к алфавитному декодированию приходится подключать логографическое распознавание слов.

Иными словами, там, где один ребёнок учится читать, другой вынужден учиться ещё и узнавать написанное.

Любопытно, не правда ли?

Заодно уточню: к устному английскому у меня (пока) претензий нет. Во всяком случае, не с них началась эта история.

Впрочем, будучи реалистами, мы должны понимать: где устный язык, там рано или поздно появляется и письменный. И вот тут впору сказать решительное «Не надо!». Или Don't! — как выражаются измученные английским люди, которым достался в наследство лингвистический проект, веками терпимый его несчастными пользователями по одной простой причине: провести рефакторинг уже практически невозможно.

Язык развивается, обрастает исключениями, совместимостью с предыдущими версиями, историческими артефактами и совершенно фантастическими правилами их взаимодействия. При этом пользователям с детства объясняют, что всё это нужно просто запомнить.

И, что характерно, запоминают.

Но самое интересное начинается, когда мы переходим от вопроса, как люди читают, к вопросу, как они думают.

Русскоязычные (не путать с язычниками) обычно смотрят на памятник Кириллу и Мефодию как на некоторую историческую данность. Стоит себе памятник. История, письменность, просвещение. Цветы по праздникам откуда-то могут появиться.

Что ж, автор этой статьи сочтёт за честь, если после её прочтения цветов у этого памятника прибавится.

Поехали!

Словесные иероглифы

Представьте себе язык, в котором для понимания написанного недостаточно знать буквы и правила чтения. Требуется запоминать, как выглядят отдельные слова.

А теперь представьте следующий уровень: язык, в котором недостаточно понимать значения отдельных слов. Требуется знать, что означает их конкретное сочетание, поскольку значение целого уже не вполне выводится из составляющих.

Собственно, ничего воображать не требуется. Добро пожаловать в английский.

Возьмём популярное thinking outside the box.

Буквально — «мышление за пределами коробки». Разумеется, речь не о коробке. Предполагается, что некто должен выйти за пределы привычных представлений, ограничений и способов решения задач.

А теперь сравним с русским «творческое» или даже «креативное мышление».

Здесь понятия складываются непосредственно: имеется мышление, и ему приписывается свойство креативности или творчества. Можно сколько угодно спорить о том, что именно считать креативным, но для понимания самой конструкции знать ничего дополнительного не требуется.

В английском варианте мы получаем целую метафорическую сцену. Есть коробка, есть её границы, есть нечто снаружи, и каким-то образом всё это должно означать нестандартный подход к решению задачи.

Но говорящему совершенно необязательно каждый раз собирать эту метафору из составляющих. Достаточно знать, что thinking outside the box — это такое выражение, означающее примерно то-то.

Готово. Ещё один иероглиф выучен.

В лингвистике подобные явления описываются, в частности, понятиями идиоматичности, фразеологизации и лексикализации. Смысл многословной конструкции закрепляется за ней как за целым, и человек получает возможность оперировать этим целым без обязательного анализа его составляющих.

Удобно? Несомненно.

Но у удобства есть цена.

Причём здесь начинается самое смешное.

Thinking outside the box — само по себе готовое клише, призывающее отказаться от шаблонов мышления.

Человек торжественно провозглашает необходимость мыслить вне шаблонов, пользуясь для этого заранее заученным шаблоном.

Вполне возможно, даже не замечая противоречия.

И вот это уже интереснее, чем орфография.

Высокоуровневый язык

Программистам хорошо знакомо понятие уровней абстракции.

На низком уровне мы оперируем сравнительно простыми элементами, явно определяем их отношения и из них конструируем требуемое поведение.

На высоком — пользуемся готовыми конструкциями. Вызываем функцию, не интересуясь, как именно она реализована. Вместо нескольких десятков операций — одна.

Пожалуй, именно так можно описать любопытное различие, которое обнаруживается при сравнении некоторых русских и английских способов выражения мысли.

Русский здесь напоминает язык более низкого уровня. Значение фразы чаще оказывается непосредственно доступным через значения её компонентов и связи между ними.

Английская речь, особенно в её современной корпоративной и публичной разновидности, порой напоминает программу, целиком написанную вызовами библиотечных функций.

Low-hanging fruit.

Circle back.

At the end of the day.

Thinking outside the box.

Actionable insights.

Каждая конструкция обозначает нечто достаточно привычное, но при этом достаточно расплывчатое, чтобы её можно было употребить в самых разных обстоятельствах.

Возникает соблазн предположить, что подобный язык позволяет мыслить более крупными смысловыми единицами.

И тут есть одна тонкость.

Крупная единица сама по себе не является недостатком. Программисты не зря придумали функции, библиотеки и абстракции. Они позволяют не воспроизводить каждый раз уже решённую задачу.

Проблема возникает, когда абстракция начинает подменять понимание задачи, а её пользователь перестаёт различать, что именно находится внутри.

Иными словами, дело не в том, что английский предоставляет готовые конструкции. Дело в том, насколько легко можно прожить, вообще не заглядывая внутрь.

Ведь если высокоуровневая абстракция скрывает реализацию, она может скрывать и ошибки. Особенно если возникает соблазн применить «немного не там». А в естественном языке нет ни компилятора, ни системы типов, которые обязаны обнаружить несоответствие.

В лучшем случае смысл оказывается огрублённым.

В худшем — в готовом смысловом блоке уже содержится вывод, которого никто не делал.

Fast speed, cold temperatures и другие чудеса

А вот теперь посмотрим, что происходит, когда человек начинает соединять знакомые языковые элементы, не особенно задумываясь о получившемся результате.

Fast speed.

Или ещё прекраснее — ultrafast speed. Именно так, например, рекламируют скорость работы программных продуктов.

Быстрая скорость. Сверхбыстрая скорость.

Казалось бы, скорость может быть высокой или низкой. Быстро движется объект, быстро выполняется операция. Но нет — скорость у нас теперь тоже быстрая.

Cold temperatures.

Холодные температуры.

Не низкие температуры, холодная погода, или холодный воздух — а холодная… температура.

В английском это вполне привычная конструкция, хотя буквально свойство объекта или среды переносится на величину, характеризующую их тепловое состояние. Система типов встала и ушла с переговоров.

Нет, конечно — в обоих случаях читатель, скорее всего, прекрасно поймёт, что имелось в виду.

И вот здесь скрывается любопытная проблема.

Понимание намерения говорящего принимается за подтверждение осмысленности сказанного.

Мы распознали знакомые слова, сопоставили их с ожидаемым контекстом, получили примерно нужный смысл — и пошли дальше.

А что именно было сказано?

Какая разница.

Особенно когда можно сказать ultrafast speed, написать это на рекламном баннере и «поднять продажи».

Никакой ошибки исполнения. Программа успешно завершилась, что ещё нужно-то(?)…

Когда иероглиф становится обвинением

Есть, однако, конструкции куда интереснее и потенциально опаснее, чем холодные температуры.

Например, passive-aggressive.

Само по себе сочетание, если вдуматься, довольно бессмысленно.

Термин passive-aggressive фактически расширяет понятие агрессии с активного, направленного причинения вреда или ущерба до форм бездействия, отказа от взаимодействия или сотрудничества, попутно приписывая им агрессивный характер.

Но теперь посмотрим, что происходит, когда выражение начинает жить собственной жизнью в качестве готовой категории.

Допустим, человек не хочет общаться. Или отказывается сотрудничать. Или демонстративно молчит.

Мы наблюдаем определённое поведение.

Но вот находится некто, кто сообщает нам: это passive-aggressive поведение.

Поздравляю. Агрессия обнаружена.

Где именно?

А вот она — в названии.

Обратите внимание на последовательность. Сначала наблюдаемому поведению приписывается скрытая враждебная мотивация. Затем эта интерпретация упаковывается в готовый термин. А дальше термин уже позволяет обращаться с предполагаемой агрессией как с установленным фактом.

Более того, теперь можно предпринимать меры против агрессора.

Ведь мы же не нападаем. Мы противодействуем агрессии!

Человек, который просто не хотел с вами взаимодействовать, внезапно оказывается стороной конфликта, о существовании которого мог даже не подозревать.

И особенно прелестно, что его последующее возмущение обвинением тоже можно интерпретировать как агрессию.

Вот вам и высокоуровневая абстракция.

Под капотом — несколько спорных умозаключений. На выходе — готовый ярлык, с которым можно обращаться как с фактом.

А теперь вспомним, что всё это происходит в языковой среде, где выражения нередко воспроизводятся и распознаются целиком, без необходимости каждый раз проверять смысловые отношения между составляющими.

Не возникает ли здесь некоторого системного риска?

Как журналисты искали иероглиф

Ещё один замечательный эпизод связан с англоязычными журналистами, разбиравшими рекомендации по самостоятельному изменению дозировки лекарств — был такой случай.

У них возник вопрос о корректности соответствующего совета.

Вопрос, казалось бы, совершенно разумный. Медицинские рекомендации действительно следует проверять, особенно когда речь идёт о самостоятельном изменении лечения.

Но внимание привлекает способ проверки.

Вместо того чтобы прежде всего анализировать смысл рекомендации, эти одарённые исследователи занялись поиском готового словосочетания — вроде self-initiated dosage adjustment — как если бы перед ними непременно должен был находиться признанный медицинский термин.

Есть такая конструкция в авторитетных источниках? Нет? Подозрительно!

Простите, а с каких пор существование готового словосочетания стало критерием истинности или разумности выраженной им мысли? Но они так и спрашивали экспертов. Подозреваю, что «эксперты» странности в вопросе не заметили. Они же эксперты — они же знают специальные термины, которые неизвестны непосвящённым — вот их журналисты и спросили, «всё логично ©»

Если человек самостоятельно изменяет дозировку препарата, это вполне можно описать обычными словами. Значение получается из их сочетания. Для этого не требуется, чтобы медицинская наука предварительно зарегистрировала соответствующий «иероглиф».

Корректность действия — другой вопрос. Для её оценки нужно знать препарат, дозировку, медицинские показания, обстоятельства и последствия.

Но отсутствие устойчивого названия не является ни медицинским аргументом, ни свидетельством того, что описанная ситуация невозможна или сама формулировка некорректна.

И вот что в этом эпизоде особенно показательно.

Люди, профессионально работающие с языком, в какой-то момент начинают проверять не смысл утверждения, а существование готовой языковой формы для этого смысла.

Не «можно ли это заключить из сказанного?».

Не «какие факты подтверждают вывод?».

А «есть ли у нас такая фраза?».

Это уже почти полноценная система типов, только устроенная наизнанку: если идентификатор найден в библиотеке, значит, конструкция допустима. Если не найден — возникают подозрения.

И здесь я снова вспоминаю Дейкстру.

В своём эссе How do we tell truths that might hurt? он писал:

The tools we use have a profound (and devious!) influence on our thinking habits, and, therefore, on our thinking abilities.

Инструменты, которыми мы пользуемся, оказывают глубокое — и коварное — влияние на привычки мышления, а следовательно, и на мыслительные способности.

Дейкстра говорил об инструментах программирования.

Но почему это должно относиться только к программированию?

Так что же с мышлением?

Попробуем собрать наблюдения вместе.

На уровне письменности английский требует от ребёнка заметно больше запоминания отдельных форм, поскольку соответствие между написанием и произношением недостаточно регулярно.

На уровне фразеологии мы обнаруживаем многочисленные конструкции, смысл которых закреплён за целым и не обязательно каждый раз восстанавливается из составляющих.

На уровне повседневной речи встречаем сочетания, в которых смысловая совместимость компонентов уступает привычности выражения и способности читателя угадать намерение автора.

Наконец, на уровне рассуждения видим, как готовая языковая категория способна подменять собой анализ фактов, а наличие или отсутствие привычной формулировки — становиться суррогатом проверки смысла.

Я не утверждаю, что эти четыре явления уже доказанно образуют одну причинно-следственную цепочку. Но сходство механизма заслуживает внимания.

Вместо конструирования смысла из элементов всё чаще оказывается достаточно распознать готовую форму.

И здесь возникает вопрос, гораздо более интересный, чем сравнительная сложность орфографии.

Если человека с детства окружает языковая среда, в которой значительная часть письменных форм и речевых конструкций усваивается как готовые единицы, не начинает ли он переносить эту привычку на само мышление?

Не становится ли узнавание знакомого эквивалентом понимания?

Не превращается ли рассуждение в последовательность операций над крупными смысловыми ячейками, внутреннее устройство которых уже не интересует пользователя?

И, наконец, не теряются ли между этими ячейками именно те детали, ради которых стоило бы вообще открывать рот?

Это уже гипотеза о когнитивных привычках, сформированных языком. И она требует отдельной проверки — особенно если мы хотим сравнивать не отдельные выражения, а мышление носителей разных языков.

Но даже без такого сравнения обнаруживается поразительная вещь:

Английская орфография замедляет освоение базовых навыков чтения примерно в 2,5 раза по сравнению с большинством исследованных европейских орфографий.

Чему мы учим детей, когда учим их читать?

А теперь давайте вернёмся к детям. И посмотрим на эту историю под несколько неожиданным углом.

Представим двух детей, которым предстоит научиться читать.

Первому досталась письменность, в которой относительно немногочисленный набор правил позволяет самостоятельно прочитать огромное количество слов. Ребёнок осваивает буквы, обнаруживает закономерности, пробует их применять — и, о чудо, это работает!

Он получает не просто навык чтения. Он получает многократное положительное подкрепление определённого способа познания: наблюдай, выявляй закономерность, применяй её к неизвестному, проверяй результат.

И чем лучше он понимает систему, тем меньше нуждается в посторонней помощи.

Более того, однажды наступает замечательный момент: ребёнок оказывается способен прочитать то, чего его никто никогда не учил читать.

Он самостоятельно получил новое знание, применив уже известные правила.

Не правда ли, прекрасное начало знакомства с окружающим миром?

А теперь посмотрим на второго ребёнка.

Он тоже изучает буквы. Он тоже пытается обнаруживать закономерности. Он тоже применяет полученные знания к новым словам.

И регулярно обнаруживает, что результат не имеет ничего общего с ожидаемым.

Though. Through. Tough. Thought. Come. Home.

Поздравляю, малыш. Добро пожаловать в английский. Где некто-врозслый-и-знающий объяснит, что это нельзя понять, и нужно просто запомнить.

И вот тут возникает подозрение, значительно более неприятное, чем мысль о лишних полутора годах обучения.

А чему, собственно, учится второй ребёнок?

Тому, что самостоятельное обнаружение закономерностей далеко не всегда приводит к правильному результату?

Что формальная система может быть устроена настолько нелепо, что попытки понять её внутреннюю логику оказываются менее эффективными, чем механическое запоминание?

Что правильный ответ — это не обязательно результат рассуждения, а нечто, известное учителю, словарю или другому носителю сакрального знания?

Что, наконец, знать, как правильно, важнее, чем понимать, почему правильно именно так?

В психологии существует понятие выученной беспомощности — состояния, возникающего, когда человек усваивает, что его собственные действия не позволяют надёжно влиять на результат.

Не напоминает ли нам обучение английскому чтению своеобразную репетицию этого механизма? Ребёнка ставят перед системой, которая снова и снова демонстрирует ему недостаточность самостоятельно выведенных правил. Вместо награды за обнаруженную закономерность он получает очередное исключение и указание запомнить, «как надо».

Разумеется, запомнить можно. И английские дети в конце концов научаются читать.

Но вопрос не только в том, чему они научились, а в том, какие способы получения знаний получили подкрепление в процессе обучения.

В одном случае самостоятельный анализ приносит быстрые и воспроизводимые результаты. В другом гораздо чаще приходится прибегать к запоминанию готовых ответов и авторитету тех, кто уже знает правильный вариант.

А теперь попробуем перенести эту разницу на последующую жизнь.

Не может ли первая образовательная траектория способствовать формированию привычки самостоятельно разбирать сложные конструкции, искать причинно-следственные связи, замечать противоречия и читать, в том числе, то, что принято называть «мелким шрифтом»?

И не может ли вторая, напротив, подкреплять зависимость от готовых интерпретаций, признанных авторитетов и общепринятых формулировок?

Причём самое любопытное — это может происходить задолго до того, как ребёнок вообще узнает о существовании критического мышления.

Его ещё никто не учил философии, формальной логике или научному методу. Он просто пытается научиться читать.

Но одна система уже демонстрирует ему, что мир можно понять, самостоятельно обнаружив его устройство.

А другая — что мир устроен через одно место, и лучше бы просто спросить у взрослых.

И вот спустя n'цать лет наш второй ребёнок становится взрослым человеком, успешно овладевает профессией, участвует в совещаниях и с совершенно серьёзным видом призывает коллег к thinking outside the box.

Не задумываясь ни о том, что это за коробка, ни о том, откуда она взялась.

Ни даже о том, что для выхода за пределы коробки совершенно необязательно сначала помещать туда собственное мышление.

Я не знаю, насколько далеко тянется эта причинно-следственная цепочка. Исследование задержки освоения чтения само по себе не отвечает на вопрос о последствиях для мышления. Но гипотеза представляется достаточно интересной, чтобы её проверить.

Ведь если инструменты влияют на привычки мышления, как утверждал Дейкстра, то трудно придумать более ранний и массовый инструмент, чем письменность, с которой человек знакомится в детстве.

И если одна система с первых лет поощряет самостоятельную декомпозицию, а другая регулярно вознаграждает узнавание заранее выученных конструкций, было бы довольно странно даже не поинтересоваться, какие следы это оставляет.

Особенно в культуре, где под творческое мышление выделен свой стандартный иероглиф.