«В стране, где ничего нельзя, была одна неудобная газета». 33 года «Новая» писала правду о событиях в России. Вот каким запомнят это время (и себя) три журналистки издания — Елена Костюченко, Екатерина Гликман и Надя Юрова

«Новая газета» объявила о закрытии. Более 30 лет она освещала главные события в России и рассказывала истории россиян, которые нельзя было увидеть на страницах других СМИ. С «Новой» сотрудничали многие выдающиеся журналисты. Некоторые из них были убиты из-за того, что писали правду. «Медуза» попросила бывших сотрудниц «Новой газеты» Екатерину Гликман, Елену Костюченко и Надю Юрову подвести итоги трех десятилетий работы важнейшего независимого издания, частью которого они были.

Осторожно, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

Екатерина Гликман

специальная корреспондентка и заместительница шеф-редактора «Новой газеты» с 2002 по 2022 год. Сейчас — заместительница главного редактора «Новой газеты Европа»

Мои последние классы школы совпали с лучшими годами «Новой газеты». Я читала ее взахлеб. Может, это субъективное впечатление, но 1997–1998 годы были какими-то блестящими. Прежде всего — благодаря звездному составу журналистов. «Новая газета» всегда была авторской: у каждого был очень яркий стиль, тексты были довольно публицистические. 

Сейчас так писать не принято — все должно быть одинаковым, прилизанным и объективным. Наверное, в этом есть резон, времена поменялись. Но я скучаю по той, авторской журналистике. Когда открываешь статью с середины, не глядя на подпись, — и знаешь, кто ее написал. Все авторы были узнаваемыми. Я их всех любила.

На первую же практику в университете, в 1998 году, побежала в «Новую» — без всяких предварительных договоренностей. Всем этим журналистам, начиная с [редактора отдела расследований Юрия] Щекочихина, хотелось подражать. Не уверена, что «Новая» специально брала юных, но таких детей, как я, было очень много.

Помню старый сайт «Новой» — ужасно старомодный. В меню были две мемориальные кнопки — «Политковская» и «Щекочихин». Я много лет потом по ним кликала, ходила туда читать их статьи, пока старый сайт не заменили новым. На мемориальном сайте был архив текстов Щекочихина, воспоминания о нем и его проза.

К первой годовщине его гибели мы сделали книгу воспоминаний — белая обложка и его подпись на ней. Потом ее переиздавали и дополняли. Каждого, кто его знал и любил, попросили написать небольшую главку. Эти главки потом выложили на мемориальный сайт.

К сожалению, у меня ничего нет с собой: в начале войны я ничего не смогла вывезти, а ездить в Россию больше не могу. Хотела бы сейчас перечитать — но ни книги, ни сайта нет. Вся библиотека осталась в России.

Работать в «Новую» я устроилась в 2002 году в отдел расследований к Юрию Щекочихину. До этого была в газете «Сегодня», а [в 2001-м] ее закрыли. В «Новой» были ужасно низкие зарплаты, выжить на них было невозможно. Очень хотелось там работать, но когда ты уже не студент, и надо снимать жилье, это было невозможно. Я стояла у газетного киоска на журфаке, смотрела на федеральные газеты — и ни в одну не хотелось. Идти было некуда, кроме как в «Новую». Пришлось обречь себя на нищую жизнь, но делать то, что нравится.

Думаю, поначалу Щекочихин фильтровал бóльшую часть моих тем [ради моей безопасности]. Меня это, конечно, приводило в дикую злость. Но, учитывая мой возраст тогда (Гликман в те годы было меньше 30 лет, — прим. «Медузы»), это понятно. Любимым моим жанром были репортажи-расследования: например, из Кузбасса — про погибших шахтеров, или с Камчатки — про невинно осужденного на пожизненный срок.

С 2004-го по 2006-й, в последние два года жизни Политковской, я была заместителем шеф-редактора Сергея Соколова. Часть своей работы он отдавал мне. Это как раз были тексты Политковской, Чечня — вообще все самое тяжелое.

У «Новой» были единомышленники в медиа, которые отражали действительность, некомфортную для обычного человека. Но одних закрыли, как газету «Сегодня», а многие добровольно ушли в желтизну, чтобы рубить бабло. И «Новой» пришлось отдуваться за всех. Тем, о которых никто, кроме нас, не напишет, было так много, что мы еле утрамбовывали их в нашу несчастную газету.

За это нас все не любили — кроме верных читателей, которые никак не хотели расставаться с информацией. Мейнстримный читатель считал нас маргинальной, чернушной газетой. Ему больше нравилась пожелтевшая пресса, где можно развлечься, посплетничать и спрятаться от неприятной информации.

Сейчас, конечно, есть люди, которые читают через VPN. Их не так много, но это все равно того стоит: эта группа сыграет важную роль при будущих переменах. Но массового читателя мы потеряли. А массовый читатель потерял не просто объективную информацию, а картину мира.

На мой взгляд, самое страшное в пропаганде — не вранье, а умалчивание. Они не так уж много врут. В основном они умалчивают. И эффект этого мы, может быть, даже недооцениваем. Когда беженцы из Белгородской области побежали от обстрелов в соседние регионы, их там путали с украинскими беженцами — просто не знали, что Белгородскую область обстреливают. 

«Новая» была очень влиятельной газетой. После наших публикаций снимали министров — вспомните, что произошло с [Евгением] Адамовым. Наши расследования читали все чиновники наверху.

Если смотреть бумажные выпуски газеты, почти не найти номера без заметки Политковской. Потому что если речь шла о похищенном человеке в Чечне, историю надо было опубликовать как можно быстрее: если человек еще не убит, после публикации в «Новой газете» был довольно приличный шанс его спасти.

Еще пример. Был 2003-й — год убийства Щекочихина. Одно из расследований, которыми он все-таки позволил мне заняться, — о рыбной мафии на Дальнем Востоке (на самом деле, это была никакая не мафия, а государство). Мы запланировали серьезный цикл расследований и опубликовали только вступительный анонс — даже не первую главу. И после этого крошечного вступления меня тут же пригласили к рыбному министру — в Госкомрыболовство, как это тогда называлось. Если бы мы ни на что не влияли, зачем министру беспокоиться и звать журналиста на разговор?

С другой стороны, у многих журналистов было разочарование, фрустрация и депрессия. Ты пишешь материал за материалом о диких несправедливостях — и ничего не меняется. Идут годы, и ты вдруг ловишь себя на том, что описываешь ту же ситуацию, что два года назад: другой регион, другая фамилия чиновника, те же схемы. А иногда даже регион тот же — просто был один губернатор, а теперь другой. У многих был кризис жанра, некоторые бросали работу.

Журналистика — это лампочка, которая при задымлении начинает мигать и верещать. Без нее катастрофа следует за катастрофой, и потом уже не выбраться.

Это очень естественное стремление — не заботиться о чужих проблемах. Зачем омрачать прекрасные моменты, читая, что сегодня в Украине ракета попала в жилой дом? Закрывать глаза — не российская черта, а совершенно здоровая реакция людей во всем мире.

Настоящая журналистика — это препятствие для такой комфортной жизни. Заноза. Раздражитель. Но без нее того самого комфорта, который нам так нравится, не будет.

Сейчас я удивляюсь: неужели мы могли это делать? Когда все вычищено, цензура — тотальная, журналистика и свобода слова — уничтожены, все время думаешь: вау, тогда мы физически могли что-то писать, куда-то ездить, с кем-то говорить.

Федеральные войска убивают людей в одном из регионов страны (Чечне, — прим. «Медузы»). Похищают мирных жителей, ведут «зачистки». А журналистка «Новой газеты» Анна Политковская едет в эти села разговаривать с жителями, и мы это публикуем: кого похитили, кого убили, кого пытали, как пытали, где и в каком виде нашли тело. В 2026 году это звучит как фантастика. 

Да, в России журналистам угрожают, их избивают — и даже убивают. Но до 2022 года мы публиковали материалы, находясь внутри страны, — про военные преступления армии нашей же страны.

Журналистика во всем мире все больше становится сидячей, а не полевой. Но я надеюсь, что полевая уцелеет. Это ядро настоящей журналистики — ее ничем не заменить. Но уходят навыки, учиться не у кого.

Из-за войны и эмиграции я вдруг оказалась одной из немногих в редакции [«Новой газеты Европа»], кто лично знал Политковскую. Всю жизнь в Москве ты был младшим, вокруг было огромное количество людей, которые помнили больше и дольше, — а тут такие как я оказались самыми старшими. 

Я помню Щекочихина, помню Политковскую. Когда ее убили, я входила в выпускающую группу номера. Я была в гуще многих событий — просто никогда не думала, что это ценно. А тут вдруг понимаешь, что ты — живой носитель всей этой информации и надо рассказывать, как все было.

Елена Костюченко

корреспондентка «Новой газеты» с 2005 по 2022 год

Я прекрасно помню, как впервые узнала про «Новую газету». 

Мне было 14, я сидела в очереди к стоматологу и очень боялась. Ждать надо было долго. Там лежали какие-то модные журналы, но смотреть их было невозможно, меня реально тошнило. Я вышла на улицу — рядом был газетный киоск, и я решила что-нибудь купить. Заметила газету, которую не видела до этого никогда, потому что, как я уже потом узнала, «Новую газету» очень быстро раскупали.

Я купила ее, села в сквере на лавочке, и открыла на одной статье. Это был текст Анны Политковской про «зачистку» в селе Мескер-Юрт, где российские военные убили, если я сейчас ничего не путаю, 36 человек. А одного из местных жителей распяли на кресте. Я была глубоко потрясена — даже визит к стоматологу не особо запомнила, потому что головой все еще была там.

После того я пошла в библиотеку и попросила подборку «Новой газеты» — сидела и читала подряд все. И чем больше я читала, тем хуже мне становилось, потому что я поняла, что вообще ничего не знаю про свою страну, хотя раньше думала, что я довольно информированная киса, начитанная, насмотренная. А тут люди пишут вещи, которые вообще не укладываются в мою картину мира, включавшую, например, то, что в Чечне «наши мальчики», «наши доблестные войска» защищают местное население от террористов.

После статей Политковской я больше в это не верила. И сначала была зла и на «Новую газету», и на Политковскую лично. Она пишет так, что ты больше не можешь это игнорировать, вытеснить из головы — оно все внутри. 

Потом я поняла, что журналистика-то, собственно, про это. Она должна возвращать людей в реальность, даже если им очень не хочется. Тогда я и решила, что хочу работать в «Новой газете», и стала думать, как туда попасть.

Я жила в Ярославле, моя семья была нищая. А мне надо было переехать в Москву. Я ничего не придумала лучше, чем поступить в вуз с общежитием. В Москве я знала только МГУ, поэтому подала документы туда, и меня взяли. Я до сих пор очень благодарна МГУ — это прекрасное место, чтобы взрослеть. 

А в «Новую газету» я попала вот как. Обычной стратегией найма в российских медиа было нанять человека с именем, опытом, квалификацией. «Новая газета» же брала нас совсем малышами — и растила журналистов. Мой план заключался в том, чтобы стоять под дверью редакции — типа «берите меня в любом качестве, готова полы мыть, кофе варить, что хотите». 

Но мне повезло. Я тогда писала стихи и вошла в шорт-лист поэтического конкурса, где в жюри был Олег Хлебников, работавший в газете в отделе культуры. Олег заметил меня, девочку, которая на него пялится, выяснил у коллег, что я учусь на журфаке, подошел ко мне: «Неплохо пишете! У вас, наверное, практика скоро будет. Не хотели бы вы пройти ее в „Новой газете“?»

Первым человеком, которого я увидела в редакции, когда туда пришла, была Политковская. Я ее не узнала, потому что тогда «Новая газета» была черно-белая. И вот идем мы с Олегом, а нам навстречу — невероятной красоты женщина стремительно летит по коридору. Я спрашиваю у Олега: «А это кто?» — «А, Политковская».

Довольно быстро Олег выяснил, что писать про культуру мне не особо интересно, и отправил меня в группу репортеров. Этот выбор определил всю мою жизнь. Нугзар Микеладзе — один из основателей «Новой» — стал человеком, научившим невероятное количество репортеров всему, что мы умеем. Не только журналистике, но и тому, как быть людьми.

Когда я пришла в «Новую газету», я даже компьютер включать не умела! А Нугзар сразу послал меня в поле — на суд над Ходорковским. Естественно, я не знала ни кто такой Ходорковский, ни где пройдет суд.

Для меня одна из важнейших тем, которые освещала «Новая газета», — расстрел парламента в 1993 году. Это был поворотный момент: мне кажется, именно тогда Россия выбрала недемократический путь. Путин выиграл выборы, в том числе потому что люди не поверили в демократию. В отличие от многих других изданий так называемой «демократической направленности», «Новая газета» — тогда только появившаяся — не поддержала расстрел. 

Также я считаю крайне важным все, что сделала Политковская. Взять хотя бы репортаж о «Норд-Осте». Для меня это особенный текст, потому что в нем не потерялась человеческая оптика. Несмотря на происходящее, Политковская видела в террористах людей. 

Это, наверное, важнейшее, чему она научила меня и целое поколение журналистов — нет доблести в расчеловечивании. Журналист, даже если на него направлено дуло автомата, обязан видеть за оружием человека. Такое простое правило. Хотя и очень сложное.

Еще одна важнейшая тема, о которой писала «Новая газета», и поворотная история для России — это Беслан. Вместо Политковской, которую тогда отравили на борту самолета, полетела Лена Милашина. Она стала первой журналисткой, сообщившей, что заложников не 354, как об этом говорили власти, а больше тысячи.

«Новая газета» расследовала Беслан, как ни одна другая редакция. Обнаружила гранатометы на крыше здания рядом со школой. Сделала гигантское расследование, выводы которого подтвердил Европейский суд по правам человека. Я говорю о том, что целью штурма не было спасение заложников. Мне кажется, именно с того момента Путин перестал играть в демократию. Потому что зачем? Ты ведь можешь буквально в прямом эфире расстрелять из огнеметов, танков и стрелкового оружия школу, полную заложников, детей, и тебе за это ничего не будет.

У «Новой газеты» было множество других важных текстов — об уничтожении чеченских геев, о событиях в Донбассе.

Почему важно сохранить весь этот архив? На стене журфака в Нью-Йорке, где я училась [после МГУ], было написано, что журналистика — это «rough draft of history» (черновик истории, — прим. «Медузы»). Журналистика — это способ понять, что происходило, что думали люди, что думали сами журналисты, под каким углом они на все смотрели. 

Чем меньше заметки и незначительнее поводы, тем важнее их сохранить. Большие события и расследования, которые вызывают много кругов на воде, будут заархивированы. А вот именно повседневность, маленькая жизнь — скорее всего, не будет.

Архив «Новой газеты» — это летопись не только путинских проебов, но и наших. В «Новой газете» мы писали и о том, как много маленьких, частных выборов приводит к катастрофическим последствиям. Я бы не хотела, чтобы пропали мои материалы «Интернат», «Трасса», все части истории «Нам здесь жить» о Кущевке. 

«Новую газету» учредила группа журналистов — она же ею и владела. У нас не было другого собственника, кроме коллектива. Это позволяло выбирать главного редактора, коллегию и редсовет. Ты слушал своих начальников, потому что ты за них проголосовал. А если ты плохо проголосовал, через два года можно это исправить. Это очень оздоровляло отношения в коллективе и вообще подход к работе. Не было власти, которой ты подчиняешься, только потому что она власть. 

Это был мой дом, моя семья и самое важное для меня.

Надя Юрова

продюсер подкастов «Новой газеты» с 2020 по 2022 год. После начала полномасштабной войны переехала в Латвию и продолжила работу в «Новой газете Европа» в качестве ведущей ютуб-канала и подкастов

Я никогда особо не мечтала стать журналистом. После школы поступала в театральный вуз, но на самом деле и об актерской карьере тоже не мечтала. Отучилась два года в Щепке в Москве и ушла — было жутко, и я решила, что с меня хватит. 

Из всех вариантов, чтобы не пересдавать экзамены, оставался только журфак. Я поступила в Высшую школу экономики. 

На втором или третьем курсе вела студенческое ток-шоу [«В точку!»], оно было прикольное, довольно масштабное. Но в 2018 году к нам на шоу пришел [пресс-секретарь Путина Дмитрий] Песков и случился скандал. Нас начали цензурить и говорить, кого звать, кого не звать. Это мне уже дичайше не понравилось, я начала разочаровываться. 

Мне надо было зарабатывать, и параллельно с учебой я начала работать в кофейне. В то же время познакомились с Кириллом Мартыновым — он вел у нас предмет, который назывался «Медиа в эпоху постправды». 

Мартынов заметил меня, потому что я очень старалась и обязательно отвечала на его парах. У меня тогда карьерный трек не прорисовывался примерно никак. 

Когда начался ковид, но еще не было самых строгих ограничений, я работала в маленькой сетевой кофейне. Тогда ведь все хотели поддержать малый бизнес — и Мартынов пришел в мою кофейню. Помню, снимаю фартук, выхожу покурить, и он такой: «Надежда, хотите работать в „Новой газете“?» 

У меня случился второй раунд дереализации, но я не подала виду и с каменным лицом сказала: «Ну, допустим. А что делать?» Он: «А что вам интересно?» Я сказала, что люблю подкасты. Он: «Мы как раз ищем человека на подкасты. Приходите знакомиться». 

Я уже была готова отчаяться и остаться баристой на всю жизнь. «Новая газета» свалилась на меня как снег на голову. Я росла на Политковской, все это было пределом мечтаний, но у меня была какая-то дереализация — типа «это возможно?»

Начать я предложила с самого понятного — делать новостной подкаст. Автор «Новой газеты» писал текст, мы звали его в студию и разговаривали о статье. Я брала интервью.

В ковид мы записывались из дома. Микрофона у меня не было, поэтому я говорила в диктофон айфона под одеялом. Брать интервью 30 минут под одеялом — сложновато, но оно того стоило. 

Первые эпизоды подкаста мне как будто подкинула судьба. Самый первый был с Еленой Милашиной, второй — с Леной Костюченко. Это было офигенно: я — молодой сотрудник, совершенно ничего не понимающий, а тут сразу личный контакт со всей газетой. 

В одно время со мной в газету пришло много молодых сотрудников. Мы начали вести ютуб, подкасты, тикток — это было безумие и лучшее время в моей карьере. Это же великая «Новая газета», где работают мастодонты с важными лицами. А мы — просто дурачки и раздолбаи. Сидели на полу во время планерки и катались на скейтах по коридорам редакции. Нам это все разрешали. 

[Дмитрий] Муратов говорил мне, что в каком-то смысле мы вдохнули новую жизнь в газету. 

Потом наступило 24 февраля. Первые недели войны мы круглосуточно были в редакции, запускали ежедневные стримы командой из четырех человек. Мы кричали очень громко. 

В конце марта 2022 года «Новая газета» приостановила работу. Это мощный был удар. Казалось, все, у меня больше нет работы, которая держала меня на плаву. 

До прихода в газету я, конечно, осознавала, что никто не написал бы про Чечню так, как «Новая». Ни у кого нет того огромного наследия, что перешло от Политковской и Милашиной. Газета всегда строилась на индивидуальности авторов. Но истинное понимание того, в какой великой газете я работаю, у меня складывалось постепенно. 

Лена Костюченко — внешне прекрасный и хрупкий цветочек, но она идет и две недели живет в психоневрологическом интернате. Когда Лена только вернулась из ПНИ, то сразу пришла ко мне в подкаст [чтобы поговорить о тексте «Интернат»]. От нее еще был как будто леденящий запах, ужас пробирал до костей. Она одной из первых громко заявила и в каком-то смысле даже сформулировала в общественном сознании мысль о том, что ПНИ — это ГУЛАГ. Помню, я тогда не могла поверить, что причастна ко всему этому.

Я очень горжусь одной своей работой. Я мечтала сделать нарративный подкаст, а Костюченко поехала на Таймыр, чтобы расследовать разлив топлива в Норильске. Тогда же у нее была командировка к нганасанам, коренному народу Севера. 

Когда произошел разлив нефти, загрязнилась река, на которой они ловили рыбу, — и рыбы не стало. Лена поехала с ними разговаривать, в том числе чтобы вообще понять, как они живут. Я дала ей с собой рекордер и попросила записывать все, что с ней происходит. Лена привезла мне десятки часов материала. Это [подкаст «Пока не выпал снег»] была самая интересная работа, которую я делала в своей жизни. 

Тогда же я поняла, насколько люди для властей — расходный материал. Это [происходящее с нганасанами] зеркало того, что разворачивается в масштабе всей страны, в том числе на войне. 

Мне кажется, пока я рассказываю, что происходит в России, пока сохраняю идею [«Новой газеты»], нас не так просто будет стереть и заткнуть. В редакции всегда говорят о наследии [«Новой газеты»], вспоминают убитых журналистов.

«Новая газета» с начала и до самого конца доставляла власти неудобства. В стране, где ничего нельзя, была одна неудобная газета — настолько неудобная, что из-за этого убивали людей. 

«Новая газета» — это память, отпечаток и летопись проебов российской власти.

5 ноября RIMA и «Кроника» откроют архив «Новой газеты». В свободном доступе появятся все 3373 номера московского издания за 1993–2022 годы, спецвыпуски и многое другое. Часть этих материалов раньше была недоступна. Например, публикации, которые газета была вынуждена удалить по требованию Генпрокуратуры и Роскомнадзора. Среди них — репортаж Елены Костюченко из оккупированного Херсона и полные версии четырех номеров февраля — марта 2022 года, материалы которых скрыты на сайте газеты. Впервые весь печатный архив «Новой» будет доступен в одном месте. Исследователи также смогут запросить у RIMA датасеты с метаданными архива.