Модель постядерного мира для твёрдой научной фатнастики

Жанр твёрдой научной фантастики — наверное, самый неблагодарный. Нужно собрать колоссальный объём информации, систематизировать, проверить достоверность, а потом наложить на это всё какой-никакой, но хоть сколько-нибудь логичный сюжет. Примерно год назад я решил пройти этот тернистый путь. Уцепился за простую идею: а что если через 400 лет после полномасштабной ядерной войны — как будет выглядеть Россия?

Я инженер-конструктор электроники по образованию и много лет работаю программистом. Поэтому всей полноты научных знаний, необходимых для создания полноценной модели постъядерного мира, у меня не было. Выход один — вооружиться гуглом, ИИ (куда уж без него) и попробовать детально разобрать вопрос. Будучи большим поклонником Fallout, я взялся за работу с большим энтузиазмом. В процессе подготовки материала ухватился за идею выживания в таком сеттинге — это лишь добавило трудностей в проработке мира.

Хочу сразу дать спойлер: суровые радиоактивные пустоши, наполненные ядовитой природой, мутировавшими монстрами, смертельными аномалиями, где выживают уцелевшие остатки человечества (которое тоже местами мутировало) — всё это не более чем красивая (или, наоборот, страшная) сказка. Fallout спустя 400 лет после ядерного апокалипсиса мы не увидим. Выживание человечества — отдельный вопрос, которого я коснусь в следующих постах, но и тут всё гораздо прозаичнее. Не буду упоминать вселенную «Метро-2033» — там о научной твёрдости никогда и не шло речи.

Результат моих исследований вылился в небольшую книгу, абсолютно бесплатную. Ссылка будет дана в конце, если вдруг кому-то станет интересно.

Для начала разберём масштабы разрушений. Цитата из книги:

Терминальное поражение. В течение одного часа по административным и промышленным центрам (Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон, Париж, Москва, Пекин, Шанхай) было нанесено около четырех тысяч термоядерных ударов. Потери в первый час атаки составили порядка 500 миллионов человек. Инфраструктура крупнейших государств была полностью стерта, а масштабные пожары на месте мегаполисов спровоцировали долгосрочные климатические изменения по сценарию «ядерной зимы».

Чем меньше страна, тем меньше шансов уцелеть. Чтобы обрушить крупную державу — города, промышленность, энергетику, инфраструктуру — нужен массированный обмен стратегическим ядерным оружием: тысячи боеголовок, накрывающих сотни городов и военных объектов. Это реалистичный сценарий полномасштабной войны между сверхдержавами, и в общих чертах он очерчен верно (тысячи термоядерных ударов, сотни миллионов погибших в первые часы). Здесь мы в рамках правдоподобия.

Но тут я наткнулся на первый поразивший меня факт: тезис «разбомбили так, что 400 лет пусто» — мягко говоря, не совсем достоверен. Ядерное оружие удивительно плохо годится для того, чтобы сделать территорию непригодной для жизни на века. И вот почему.

Радиация от взрывов спадает быстро. Основная наведённая и осколочная радиоактивность живёт не века, а недели и месяцы: короткоживущие изотопы распадаются за дни, и по «правилу семёрок» через двое суток уровень падает примерно в сто раз. Долгоживущие изотопы (цезий-137, стронций-90) имеют период полураспада около 30 лет — то есть через 300 лет их остаётся около одного процента. Через 400 лет от взрывов практически ничего радиологически значимого не остаётся. Хиросима и Нагасаки — живые города уже через десятилетия, Чернобыльская зона за 40 лет заросла лесом и полна дичи. Так что «выжженная радиацией земля через 400 лет» — это миф. Сама по себе бомбардировка такого не оставляет.

То, что массированный ядерный удар спровоцирует гибель огромного количества людей, — твёрдый факт. Но территория большой страны не превратится в выжженную ядерную пустыню одномоментно. Самым смертоносным фактором здесь выступает та самая ядерная зима. Именно она, а не радиация — правдоподобный механизм долгой катастрофы. Массовые пожары городов и лесов поднимают в стратосферу колоссальные объёмы сажи. Она держится там годами, отражает солнце, роняет температуру, обрушивает сельское хозяйство по всей планете. Гибнут не от взрыва и не от радиации — гибнут от многолетнего холода, темноты, неурожая, голода и коллапса всего, что держало цивилизацию. Вот это может выкосить популяцию до крошечных остатков и держать землю негостеприимной долго.

Но и тут важная поправка ради достоверности: ядерная зима — это не «мёртвая планета на 400 лет». Даже в самых жёстких моделях острая фаза (резкое похолодание, темнота) — это годы, максимум десятилетия, а не века. Через 400 лет климат в основном восстановился бы, биосфера вернулась бы.

Из всего вышесказанного можно сделать первый вывод: стереть всё с лица земли массированными бомбардировками не получится. В перспективе основную опасность представляют последствия ударов. Тут стоит сделать важную оговорку: вечной зимы не будет. Рано или поздно она закончится, и времена года снова придут в относительную норму. Вечная зима на 400 лет — это как раз то, во что наука не верит, потому что даже жёсткие модели ядерной зимы дают острую фазу в годы-десятилетия, а не века. Поэтому более-менее правдоподобно будет звучать живой климат, просто суровый и холодный, с настоящим летом. Это куда ближе к тому, что реально было бы через четыре века: не мёртвый ледник, а похолодавший, но функционирующий климат.

Что касается природы — тут меня ждал второй удивительный момент. Спустя 400 лет, если взять территорию России, она восстановится практически полностью. Более того, можно сказать, что территория будет абсолютно пригодна к жизни. Бал будет править густая тайга. Никаких ядерных пустошей с хищными растениями и свирепыми мутантами. Конечно, врождённые уродства и генетические отклонения у животных будут, но такие особи отсеются сами собой. Выживают сильнейшие.

Однако такая ситуация будет далеко не везде. Цитата из книги:

Летом там тридцать градусов жары, которые не согревают — они выпаривают влагу из всего живого. Земля трескается, гальванические солончаки превращаются в белёсую корку, ломкую, как старая кость. Ветер поднимает в воздух миллиарды частиц ядовитой пыли, и они оседают на скафандрах, на всём, что осмеливается дышать. Говорили, что в лесу пахнет раскалённым пластиком и ржавчиной — запах, который не выветривается из лёгких годами. Лесной гумус пересыхает до состояния праха, и под ним открывается то, что осталось от старого мира: урбанозём.

А Осень… Дожди. Тяжёлые, затяжные, они идут неделями, вымывая кислоты из спрессованных слоёв пластмассы, которые веками гнили под землёй. Вода собирается в низинах, превращая их в кадмиевые хляби — вязкую, липкую жижу, которая разъедает костюмы быстрее, чем время.

Самое страшное — это весна. Ртутные паводки. Снег тает бурно, реки выходят из берегов, поднимая со дна тонны метилртути, копившейся там с момента взрывов. Именно весной Бореальную Урму накрывают зеркальные туманы — плотные, молочно-белые, они стелются низко над землёй, и в лучах солнца поблёскивают холодным, металлическим отливом. Это не вода. Это дыхание старой смерти.

И только зимой Поверхность сдаётся. Ртуть замерзает, хляби твердеют, ядовитая пыль прижата к земле многометровым слоем снега. Наст становится щитом — герметичным, надёжным, почти дружелюбным. Выше уровня снега воздух чист. Холодный и прозрачный. Такой, каким он был когда-то — до того, как мир превратился в прах.

Крупные промышленные узлы, например всё Подмосковье, будут выглядеть примерно так, как описано выше. Подмосковье как индустриальный узел — это законно смертельная зона через 400 лет. Ключевое слово — тяжёлые металлы и стойкие соединения не распадаются. У радиации есть период полураспада, она уходит. У ртути, кадмия, свинца, мышьяка, бериллия, хрома — нет периода полураспада в этом смысле. Атом ртути через 400 лет — всё ещё атом ртути. Он никуда не девается, не «выветривается», не обезвреживается временем. Он только перемещается: из разрушенного завода — в почву, из почвы — в воду, из воды — в донные отложения, оттуда паводком обратно наверх, накапливается в пищевых цепях (та самая метилртуть в реках). Так что там, где в среду вышли большие массы этих металлов, они там и останутся — хоть через 400 лет, хоть через 4000.

Теперь — сколько этого добра лежит в таком узле, как Подмосковье. Много, и по-настоящему. Столетие с лишним тяжёлой индустрии — это металлургия, гальваника, химзаводы, приборостроение (ртуть, кадмий в старой технике), нефтехимия, лакокраска, аккумуляторное производство (свинец, кадмий), тысячи промплощадок, отвалы, шламохранилища, свалки, складированные реагенты. В нормальной жизни всё это как-то удерживается — в цистернах, в цехах, на полигонах, под контролем. А теперь ядерный удар и разрушение вскрывают это всё разом: ёмкости лопаются, хранилища горят, содержимое выходит в почву и воду одномоментно и в колоссальных объёмах. Это не «фон от бомбы» — это залповый выброс всей накопленной индустриальной химии региона. Одного этого хватает, чтобы отравить местность на геологические сроки.

К этому можно добавить склады оружия и боеприпасов. Обычные боеприпасы — это уже свинец, а горящие и детонирующие арсеналы дают ещё и продукты горения. А если там же было химическое оружие или его компоненты — то часть боевых агентов стойкая и в среде живёт долго, плюс продукты их разложения бывают токсичны сами по себе.

И вот теперь — важная тонкость. За 400 лет с этими ядами что-то всё же происходит — не распад, а перераспределение, и это работает в обе стороны. Часть ядов за века уходит из виду, но не исчезает: смывается в низины, тонет в донных отложениях, погребается под новыми слоями. Это значит, что среда становится пятнистой и коварной, а не ровно-ядовитой: где-то вымыто и почти чисто, а где-то — смертельная концентрация в низине, в пойме, в донном иле, куда всё стекло. Это те самые «кадмиевые хляби» и «ртутные паводки»: яд копится там, куда его сносит вода, и весной паводок поднимает накопленное.

Как я уже сказал, тайга плотно накроет всю территорию — ель, берёза, осока, мох, лишайник и т.д. Но в промышленных очагах она будет отравлена даже спустя 400 лет. Растительность вернулась, но на металлоносной, токсичной почве — местами она будет угнетённой, чахлой, с мёртвыми пятнами там, где яд гуще. То есть не пышный ровный лес, а лес с прогалинами смерти. Цитата из книги:

Я шёл пятым и смотрел по сторонам глазами инженера, потому что глаза инженера успокаивают: они ищут причину. Много было мёртвого — седой сухостой, ели, убитые не то морозом, не то ядом из почвы, стоймя, серебряные, облетевшие. С живых елей свисали длинные седые космы — бородатый лишайник, уснея. Я знал про него одно, и это одно грело: уснея не растёт в отравленном воздухе, она гибнет первой. Раз она снова висит на ветвях — значит, воздух здесь залечился, даже там, где земля ещё больна. Небо простило. Простила ли земля — другой вопрос.

Под ногами, где снег сдувало, проступал ковёр — плотный мох и седой ягель, лишайник-олений корм, хрусткий на морозе. Глубже, в мокрой ложбине, стояли странные заросли: прямые, членистые, полупрозрачные стебли в человеческий рост — кремниевый хвощ, налившийся стеклом из разрушенного бетона и металлом из отравленной воды. Он поблёскивал, как поле стеклянных копий, и ломать его было нельзя — крошился в осколки, острые, как бритва. Рядом чернел низкий кустарник с кожистым листом — багульник, и даже сквозь фильтры ФВУ, казалось, тянуло его тяжёлым дурманом.

Водоёмы — есть опасные, есть безопасные. Опаснее всего — стоячие и низинные воды (озёра, старицы, пруды, болота, низины), куда яд стекает и где копится в донных отложениях, а также воды ниже по течению от промышленных руин. Безопаснее — проточные, верховые, вдали от очагов, родники, быстрые реки на чистых грунтах. И сезонность: весенний паводок поднимает накопленное со дна (ртутные паводки) — значит, один и тот же водоём может быть терпимым зимой и смертельным весной. Пить можно из быстрого и верхового, нельзя из стоячего и низинного, и никогда — в паводок.

Теперь рассмотрим судьбу массовых застроек. Города не уцелеют. Цитата из книги:

Под серой мглой до самого горизонта тянулись длинные пологие холмы — не земляные, рукотворные. Курганы битого бетона, заметённые снегом, из которых торчала ржавая арматура — рыжими рёбрами, гнилой паутиной, изъеденной в кружево. Это были дома. Панельные коробки, которые древние люди ставили рядами. За четыре века они осели, сложились внутрь себя, растеклись грудами щебня. Кое-где ещё высились скелеты — торцевые стены, накренённые, с чёрными провалами окон, забитыми снегом, готовые рухнуть от малейшего звука.

Инженер во мне читал их гибель, и она была знакома до озноба. Бетон не сам умер — его убила собственная стальная кость. Внутри каждой панели лежала арматура. За века сырость добралась до неё, и сталь начала ржаветь, а ржавея — разбухать, разрывая камень изнутри, слой за слоем, пока он не отвалился, обнажив бурый скелет. Город сгнил из-за железа. Как Оракул выгорает по собственным жилам, как всё, во что древние вложили металл. Камень они обуздать смогли. Но металл предал их.И там, где обвалился бетон, уже хозяйничала тайга. Из трещин, из груд щебня, из пустых оконных провалов лезли берёза и сосна — кривые, вцепившиеся корнями в бывшие стены, раскалывающие их дальше. Лес ел город так же, как копил свой валежник: без спешки, без счёта, наслаивая живое на мёртвое. Через тысячу лет тут будет просто бор на холмах, и никто не вспомнит, что эти холмы когда-то были домами.

А дальше, за грядой щебня, на дальних пологих взгорьях, высилось другое. Белое. Прямое. Я не сразу понял, что это, — а поняв, застыл на полушаге. Церкви. Старые каменные храмы и стены обителей, которые древние возводили из известняка и кирпича задолго до панельных коробок. Они стояли. Обглоданные, без крыш, без куполов — но прямые, там, где новый город давно осел в щебень. Самое старое пережило самое новое. Известь и камень выстояли там, где бетон и сталь сгнили в прах. Мне стало не по себе от этой простой, страшной правды: древние думали, что строят навечно из бетона, а вечным оказалось то, что они считали ветхим.

Интересный момент: известняк переживает бетон. То есть белые церкви стоят, панельки сгнили. Это правило будет работать на всей территории — самое старое каменное (домонгольские храмы, крепости из известняка, что были) может стоять там, где всё советское давно осело.

Подводя краткий итог: картина территории спустя 400 лет — лоскутный мир. Промышленные очаги (Подмосковье, Урал, Поволжье, индустриальные узлы) — отравленные металлами и химией мёртвые зоны, где сквозь курганы битого бетона и лес арматуры наступает угнетённая, пятнистая тайга, сезонно смертельная, зимой относительно проходимая. Водоёмы пятнами — где чисто, где смерть. Между очагами и вокруг — оживающая земля, где радиации нет, климат холоднее, но жить можно.

Теперь коснёмся фауны. Как я уже сказал, диких мутантов с тремя головами не будет. Животные адаптируются и научатся выживать в новой флоре.

Нам показали бурого медведя. Его называют цементным засадником. Одиночка, приросший к руинам, огромный — потому что доживают до таких размеров только самые старые и матёрые. Тело за годы обросло коркой из смолы, грязи и шерсти — панцирь не генетический, наносной, но от этого не менее надёжный. Холодная грязевая корка почти не отдаёт тепла: в тепловизоре он не горит, а тлеет — пятно чуть теплее камня, которое легко пропустить. Он терпеливо ждёт в темноте, и один его бросок сокрушает всё.

Нам показали шлакового вепря. Стадное животное, падальщик по призванию — кабан выживает там, где гибнет всё, потому что жрёт всё. Грудь прикрыта калканом — мозолистым щитом из ороговевшей кожи, нарощенным за жизнь рытьём в токсичных отвалах. Это не выдумка Бореальной Урмы: такой щит кабаны носили и до войны, просто здесь он толще и твёрже. Бежит под сорок километров в час, на голом льду не падает благодаря разросшимся, широким копытам. Атакует клином — и этот живой таран не оставляет шансов.

Нам показали волкособу. Не новый вид — одичавшая помесь волка и брошенных когда-то собак, каких развелось на пустошах за четыре века. Сумеречный хищник под полсотни килограммов — крупнее прежних волков: на холоде выживают только большие, мелких Бореальная Урма выбраковывает первой зимой. Свалявшийся, в ледяной корке подшёрсток не пропускает влагу, широкие лапы держат на насте. Охотятся стаями — шесть-десять голов. Хитры до зубного скрежета: не бросаются в лоб, а рвут кабели и шланги скафандра, оставляя жертву слепой и беспомощной. Но опаснее всего — те, что движутся неровно, будто пьяные. Ртуть. Она копится в них годами, от добычи, и выедает то, что держит зверя в узде. Такой волк не чувствует ни боли, ни страха. Здоровый — убежит от выстрела. Этот пойдёт на свет.

А потом фонарь Корренса выхватил стену — и я понял, почему над этим устьем не кружат вороны. Стена шевелилась. Дальняя стена и весь свод были покрыты живым розовато-серыми телами, тесно, в несколько слоёв. Те самые крысы, про которых говорил Корренс. Они были крупные, бледные, почти полупрозрачные, и там, где у крысы должны быть глаза, — только гладкая кожа. Ни глаз, ни глазниц. Слепые начисто. Они копошились, наползали друг на друга, водили длинными усами, и по стене шёл сухой, непрерывный, шелестящий шёпот — тысячи тел и тысячи лап.

Если принять, что условно территория делится на две зоны, получается следующая картина.

В промышленных очагах фауна есть и даже процветает численно — падали и корма хватает, но она отравленная и отобранная. Ключевые черты: биоаккумуляция металлов вверх по цепи (хищники набирают ртуть, кадмий, свинец за жизнь — отсюда неврология: тремор, «пьяные» волкособы, бесстрашие от разрушенной психики), высокая частота увечий, болезней, ранней гибели у отдельных особей, но не мутации вида, а прижизненный вред среды каждому новому поколению. Отбор на устойчивость и на размер (мелкие вымерзают и травятся первыми, выживают крупные, старые, злые). Мельчает разнообразие, растёт агрессия и живучесть. Логика одна — не монстры, а звери, которых яд сделал больными, а отбор — крупнее и опаснее.

Вне очагов (оживающая земля) фауна ближе к нормальной, здоровой — та самая вернувшаяся биосфера. Нет тотального отравления, нет ртутного тремора, меньше увечий, обычные размеры и поведение. Это восстановившаяся дикая природа умеренной полосы, адаптированная к похолодавшему климату: копытные, хищники, птица, рыба в чистых реках. Здесь звери не «выродившиеся твари», а просто дичь — то, на что аграрные общины охотятся и чем живут. Контраст с очагом резкий: в зоне животное — отравленная угроза, вне зоны — ресурс.

Общее для обеих зон: за 400 лет — никаких новых видов, никакой фэнтезийной анатомии. Это те же биологические виды, что и до войны, только в очагах — больные, отобранные на устойчивость и злость, а вне очагов — здоровые и обычные. Разница не в «мутантах против нормальных», а в среде: одних земля травит и закаляет, других — просто кормит.

Естественно, полностью раскрыть модель в рамках одного поста невозможно. В дальнейшем я раскрою детали вопросов выживания. Там тоже много интересных и местами удивительных моментов. На самом деле основная цель для меня сейчас — поиск экспертов по научным вопросам, которые смогут проверить твёрдость и достоверность всех выкладок в книге. Поэтому прошу всех неравнодушных: ваша помощь будет бесценна для меня.

Ссылки на книгу:
author.today
Литрес

Издания в бумаге нет и, скорее всего, не будет. Но если вы компетентный в научных вопросах специалист, я готов напечатать для вас самиздат. Буду рад любой критике!