«Я жива благодаря собакам». Как специально обученные животные спасают жизни своим хозяевам — при ПТСР, эпилепсии, мигрени и других проблемах со здоровьем

Собаки-помощники обучены тому, чтобы успокоить человека во время панической атаки, поднять упавший предмет, если хозяин не может наклониться, предупредить его о надвигающемся судорожном приступе или о приступе мигрени (а после — принести таблетки). В России таких животных мало, но их воспитанием все же занимаются некоторые благотворительные организации. В США же — огромное количество. Мы поговорили с четырьмя американскими владельцами служебных собак о том, в чем плюсы и минусы таких помощников.

Часть первая

Что умеют служебные собаки

С собаками-помощниками можно заходить в кафе, посещать больницы и путешествовать самолетами

Когда Тая Фурлонг начинает нервно расковыривать кожу, ее пес Джекс касается этого места носом. Так Тая замечает, что тревожится, и может что-то с этим сделать. Джекс — service dog, или служебная собака: его обучили конкретным задачам, связанным с неврологическим, а также посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР) хозяйки.

Такие животные возвращают людям самостоятельность и помогают справляться с последствиями инвалидности. Собаки-помощники специально обучены таким задачам. Набор их умений может быть разным: предупредить о надвигающемся судорожном приступе, разбудить от кошмара, позвать людей на помощь, подать упавший предмет, прервать паническую атаку.

Служебную собаку часто путают с собакой эмоциональной поддержки. Во втором случае животные помогают людям самим своим присутствием: успокаивают или дают чувство безопасности. Для этого совершенно не обязательно, чтобы собака проходила какой-то тренинг. Служебной же она считается, если обучена конкретной задаче, непосредственно связанной с инвалидностью хозяина.

Исследования показывают, что состояние людей с ПТСР значительно улучшается после того, как в их жизни появляется такое животное. Это видно и по специальным опросникам, и по субъективной оценке участников исследований. О том, что жизнь изменилась к лучшему после появления собаки-помощника, говорят и родители детей с аутизмом, и дети с физическими особенностями.

В разных странах у обученных животных есть особый правовой статус. Он позволяет людям с инвалидностью находиться вместе с собакой там, куда не пускают обычных питомцев. Например, в кафе, больницах и общественном транспорте.

В США эти права закреплены в Americans with Disabilities Act (ADA). Профессиональная подготовка животного не обязательна: человек вправе обучить собаку сам. Также в Штатах не требуется сертификация. Если статус собаки не очевиден, сотрудник сервисной организации имеет право задать два вопроса: требуется ли животное человеку из-за инвалидности и каким заданиям оно обучено. Спрашивать о диагнозе, требовать медицинские документы или демонстрацию навыков нельзя.

В некоторых странах и отдельных регионах существует сертификация служебных собак: например, в провинции Британская Колумбия в Канаде и некоторых штатах Австралии.

В России на законодательном уровне беспрепятственный доступ в любые места предусмотрен только для поводырей, которые помогают незрячим людям. У собак-помощников пока нет отдельного юридического статуса. Тем не менее их подготовкой уже занимаются волонтерские объединения и некоммерческие организации. В одной из них собак готовят для тех, кто воевал. Первые две собаки, воспитанные для помощи при ПТСР, отданы участнику войны в Украине и матери погибшего военного. На воспитание других животных денег пока нет.

Депутаты и активисты неоднократно пытались уравнять собак-помощников в правах с поводырями, но пока из этого ничего не вышло даже на региональном уровне.

Право находиться вместе с животным в местах, куда запрещен вход обычным питомцам, а также отсутствие единых правил сертификации в разных странах привели к распространению так называемых фейковых служебных собак.

Последние могут только мешать обученным сородичам работать: отвлекать, лаять, бросаться на них или даже покусать. Организация Canine Companions вместе с Assistance Dogs International провела опрос среди владельцев собак-помощников в Северной Америке, Европе и Океании. 93% респондентов заявили, что встречали в общественных местах неуправляемое или фейковое служебное животное. 66% сообщили, что такие встречи негативно повлияли на их самостоятельность и качество жизни. Половина опрошенных столкнулась с такими собаками в продуктовых магазинах и аэропортах.

В интернете можно найти сайты, на которых продаются сертификаты для служебных животных. Также в инстаграме есть профили — в том числе русскоязычные, — владельцы которых предлагают помочь оформить служебный статус, чтобы хозяева могли летать с питомцем в салоне самолета.

При этом далеко не всегда на государственном уровне есть закон, который наказывает человека, выдающего обычную собаку за служебную. Например, в США правила различаются от штата к штату. Так, в Вашингтоне это гражданское правонарушение, за которое предусмотрен штраф до 500 долларов. А в Калифорнии можно даже лишиться свободы на срок до полугода. В Британской Колумбии в Канаде штраф может достигать трех тысяч канадских долларов (чуть больше двух тысяч долларов США).

Часть вторая

Четыре истории о том, как собаки помогают при ПТСР, эпилепсии и в других случаях

Мы поговорили с четырьмя владелицами служебных собак о том, как животные помогают им или их детям справляться с последствиями инвалидности и сохранять самостоятельность.

Эллен Ленокс Смит: как собаки помогают с проявлениями синдрома Элерса — Данло и саркоидоза

Мне 76 лет. Я выросла в Нью-Джерси, сейчас живу в штате Род-Айленд. Мы с мужем вырастили четверых сыновей, все уже взрослые. Один из них живет по соседству — на случай, если нам понадобится медицинская помощь. Раньше я была учительницей, мастером по плаванию и тренировала школьную команду. Из-за болезни многое из этого я потеряла. Сейчас я занимаюсь адвокацией — рассказываю о синдроме Элерса — Данло.

У меня заболевание соединительной ткани, которое встречается примерно у одного человека из пятисот. Признаки были всегда, просто я их не понимала. Я была очень гибкой с детства. Сейчас, если я неправильно наступлю на неровную поверхность, могу вывихнуть бедро или другие суставы. В то же время теперь я не могу нормально поворачивать голову и пользоваться руками.

Проблемы постепенно накапливались. У меня часто были инфекции, проблемы с пищеварением, постоянная усталость и боль. Врачи долго называли это фибромиалгией, или синдромом хронической усталости. Иногда мне фактически давали понять, что проблема у меня в голове: внешне я выглядела здоровой, поэтому было сложно объяснить, насколько плохо я себя чувствую.

После колледжа я стала учительницей, вышла замуж и родила детей. При этом постепенно становилось все очевиднее, что с моим организмом что-то не так.

Однажды утром я проснулась и почувствовала, что из меня что-то выпадает. Сначала решила, что матка, но оказалось — мочевой пузырь. Мне быстро сделали операцию, но через два года все повторилось. Тогда врач сказал, что больше не будет меня оперировать и отправил к другому специалисту. Именно она наконец поставила правильный диагноз — синдром Элерса — Данло. На тот момент мне было 54 года.

Я была счастлива: наконец появилось название того, что со мной происходит. А потом я прочитала про болезнь и узнала, что лекарства от нее нет.

С годами она только прогрессировала. Мне сделали почти 30 операций, четыре года я провела в инвалидной коляске. У меня два раза сращивали шейные позвонки, поэтому я не могу широко открывать рот и поворачивать голову в бассейне. Обе стопы реконструированы, и я не хожу без ортопедических вставок. 

При этом я стараюсь не воспринимать свою жизнь как историю о постоянных потерях. В какой-то момент я поняла, что есть выбор: либо каждый день спрашивать себя, почему это произошло со мной, либо научиться жить дальше. Я выбрала второе.

Собака Мэгги

Тогда же решила завести служебную собаку и подала заявку в организацию NEADS. Сначала они изучили мои документы, затем пригласили меня на собеседование и сообщили, что я подхожу для получения собаки-помощника. После этого оставалось ждать, пока найдется подходящий именно мне пес.

Мне позвонили через восемь с половиной месяцев и пригласили в кампус организации на двухнедельное обучение, чтобы поближе познакомиться с подобранной собакой. Я влюбилась в нее сразу. Это была черная спокойная лабрадорша по имени Мэгги — ей было два года.

Через шесть дней после того, как мы вдвоем вернулись домой, я спала в больничной кровати, потому что мне тогда еще не срастили шейные позвонки. У меня было нарушение дыхания во сне, поэтому я использовала бипап-аппарат. В какой-то момент ночью я просто перестала дышать. Мэгги, которая никогда не нарушала команд и всегда спала на полу, оказалась рядом со мной на кровати и начала толкать меня носом. Она не останавливалась, пока дыхание не восстановилось. Ее этому никто не учил, она сделала это сама.

В NEADS ее теперь считают героиней. Я же уверена, что прожила лишних 16 лет именно благодаря ей. После этого мне было очень плохо почти месяц. Видимо, я довольно долго была без кислорода.

Мэгги делала все. Поскольку я передвигалась на инвалидной коляске, то на многое не была способна. Собака нажимала кнопку, которая открывает двери для людей с инвалидностью, открывала холодильник с помощью специальных веревок, которые я привязала, приносила мне сумку с лекарствами, поднимала все, что упало на пол.

А главное — оказывала мне эмоциональную поддержку. Она чувствовала, когда мне тяжело. Иногда мне было достаточно просто сидеть рядом и трогать ее ухо. Это было невероятно успокаивающе.

Мы часто ездили с Мэгги в Вашингтон. Несмотря на болезнь, я старалась быть активной и заниматься адвокацией людей с инвалидностью. Мне много раз делали операции в Висконсине, и в больнице Мэгги разрешали быть со мной вплоть до дверей операционной. Однажды после операции сотрудники позвонили мне и сказали, что нашли волонтеров, которые готовы выгуливать Мэгги, чтобы она могла оставаться со мной в палате. Когда я немного поправилась, мне дали электрическое кресло, чтобы я могла сама выходить с ней на улицу. Лучшего отношения я не могла бы ожидать.

Со временем я начала замечать, что Мэгги стареет. Однажды утром она не могла вспомнить, как слезть с кровати, и мой муж ей помог. Потом она принесла мне туфли, но застыла с одной в зубах и не знала, что делать дальше. В 2020-м вместе с ветеринарным врачом мы приняли решение усыпить ее — ей было 12 с половиной лет. Ветеринары дали ей лекарство только от тревоги, но она сразу ушла. Это было самое тяжелое решение в моей жизни. Но я слишком сильно ее любила, чтобы заставлять продолжать страдать.

Собака Велма

После смерти Мэгги я сразу же снова подала заявку в NEADS. Я была уверена, что новая собака появится довольно быстро. Организация знала меня, мою ситуацию и насколько хорошо Мэгги мне помогала. Но ждать пришлось больше четырех лет. Однажды я не выдержала и написала им: «Если вы ждете, что я постарею, то у вас получается. Скажите честно, найдете вы мне собаку или нет». Через неделю мне ответили, что собака есть.

Четыре года без Мэгги были тяжелыми и показали мне, насколько сильно я зависела от нее. Я потеряла физическую помощь и эмоциональную поддержку. Приходилось делать то, чего не следовало: я наклонялась, поднимала вещи, выходила куда-то без помощи. Муж все-таки не мог быть рядом со мной постоянно и все время помогать мне.

Велма делает почти то же, что и Мэгги: поднимает все, что я роняю, открывает двери, нажимая кнопки, открывает и закрывает холодильник, каждое утро приносит газету, а вечером собирает по дому [свои] игрушки.

Есть вещи, которым я научила ее сама. Я не могу поворачивать голову и пользоваться руками, поэтому плаваю на спине, только ногами. Пока собаки не было, я сталкивалась головами с людьми в бассейне. Для человека со сращенной шеей это может кончиться смертью. После первого раза моя шея приходила в себя больше месяца.

Поэтому я научила Мэгги, а потом и Велму лежать на коврике в начале дорожки. Люди видят собаку и понимают, что стоит поговорить со мной, прежде чем плыть рядом. И еще Велма, как и Мэгги, чувствует, когда мне пора выходить в случае падения уровня кислорода [в крови]. Даже если она крепко спит, то поднимается и смотрит на меня — я слушаюсь и выхожу. Ее этому не учили, я не знаю, как она это узнает. Мне до сих пор кажется невероятным, что животное способно чувствовать такие вещи.

Сейчас я снова могу выходить из дома и заниматься тем, что мне важно. Конечно, болезнь никуда не исчезла — у меня по-прежнему бывают проблемы с суставами, дыханием, есть боль, я продолжаю проходить лечение. Но благодаря моим собакам я вообще жива. Собака рядом дает мне уверенность, насколько ее вообще можно иметь при прогрессирующем заболевании.

В NEADS меня обучили ухаживать за обеими собаками. Я поддерживала у них здоровый вес, обеспечивала физические нагрузки, ежедневно вычесывала шерсть и следила за тем, чтобы они не забывали выученные команды. Я с радостью беру на себя эту ответственность, ведь я люблю Велму — как любила и Мэгги, — и глубоко признательна им. Забота об этих удивительных собаках, которые дарят мне столько любви, наполнила мою жизнь новым смыслом.

Я терпеть не могу, когда люди без инвалидности покупают в интернете жилет для своей собаки, на котором написано service dog, и ходят с ней по магазинам. Заберите мою неизлечимую болезнь и настоящую служебную собаку, а я возьму ваше здоровое тело. Или порадуйтесь, что вы здоровы.

Такое поведение портит жизнь тем, кто действительно пользуется служебной собакой. В магазине на Велму однажды залаял пес. Я сказала сотрудникам, что настоящая служебная собака не лает, если хозяину не нужна медицинская помощь, но мне ничем не смогли помочь.

За обеих собак я не заплатила ни копейки — NEADS создала сайт с моей историей, чтобы помочь мне собрать деньги. Оба раза собранных средств полностью хватило, чтобы покрыть расходы.

Тем не менее содержание животного стоит денег: страховка для собаки обходится в 848 долларов в год, корм каждые два месяца — еще 71 доллар. Также мы с мужем тратим много денег на то, чтобы я просто оставалась живой. От этого я чувствую себя обузой.

Тая Фурлонг: как собака помогает с проявлениями ПТСР и неэпилептическими приступами

Мне 22 года, я изучаю биологию в Столичном государственном университете Денвера в Колорадо. Хочу стать морским ветеринарным врачом и изучать морских беспозвоночных.

В детстве я часто переезжала, поскольку оба моих родителя служили в Корпусе морской пехоты. Когда я наконец стала достаточно взрослой, решила обосноваться в Колорадо. Я начала самостоятельно жить всего пару недель назад. Вместе со мной — моя служебная собака Джекс, кошка, рыбка и змея.

Обычно ПТСР ассоциируют с ветеранами, побывавшими в боевых действиях, но на самом деле оно возникает и по другим причинам. У меня все началось с насилия в детстве. В начальной школе у меня была подруга-ровесница, которая часто оставалась у меня дома с ночевками. Нам было по восемь лет — это был 2012 год — и по утрам, перед тем как мы спускались завтракать, она совершала надо мной насилие. Это случалось раз пять-шесть, но и этого хватило, чтобы оставить след.

В девять лет мне поставили диагноз «тревожное расстройство» и назначили антидепрессанты. В то время у меня случались панические атаки или нервные срывы. Часто, когда я видела похожих на подругу людей, у меня начиналась паника или возникала диссоциация. Тогда я сильно замкнулась в себе, у меня появились навязчивые фантазии — я постоянно ярко прокручивала в голове ту ситуацию. Мне было трудно засыпать в своей кровати — поэтому я спала на полу или на диване.

В 2016 году наш дом разрушил ураган «Мэтью» — мы несколько дней просидели на втором этаже, ожидая, пока спадет вода или нас спасут, в результате чего у меня появились признаки ПТСР. После этого мы с семьей переехали в Колорадо.

Предупреждение. У двух героев, с которыми поговорила «Медуза», к проблемам со здоровьем привели травматичные события, связанные в том числе с сексуализированным насилием. Чтобы вы прочитали эти описания только в том случае, если готовы к этому, мы убрали их в раскрывающиеся вставки.

Вскоре после переезда я начала «встречаться» с мальчиком — насколько это вообще возможно для детей нашего возраста (нам было по 12 лет). Он водил меня в подземную канализацию, в большие бетонные трубы, и насиловал меня там — практически каждый день на протяжении примерно года. Ближе к концу этой истории его родители разозлились на меня, поскольку считали, что это я на него плохо влияю и заставляю делать такие ужасные вещи. В итоге они вызвали полицию. Поскольку мы оба были несовершеннолетними, они ничего не могли сделать: законов, подходящих к этому случаю, просто не существует. 

Позже его родители предложили подвезти меня на школьное мероприятие. Парень тоже сидел в машине. В какой-то момент взрослые заблокировали двери машины, отвезли меня за какое-то здание и начали кричать на меня — что я зло, что я ужасный человек, что я проклятие для всей планеты и их семьи, что мне надо гореть в аду.

Потом меня отвезли домой и сказали моим родителям, что я плохо себя вела и им пришлось привезти меня раньше времени. Больше я никогда не видела этого мальчика и не разговаривала с ним.

Помимо этих двух случаев, в моей собственной семье царила эмоциональная нестабильность. Родители родили меня рано и оставались вместе «ради детей», несмотря на постоянные ссоры. У отца было биполярное расстройство, которое он никак не лечил вплоть до нескольких последних лет. Он часто вел себя непредсказуемо, были вспышки агрессии, резкие перепады настроения.

Я никогда не рассказывала родителям, что со мной происходило. Я была старшей из четверых детей и не хотела становиться для семьи обузой. Родители просто считали меня «витающей в облаках» и списывали это на СДВГ [синдром дефицита внимания и гиперактивности]. Они старались больше меня развлекать: говорили выйти на улицу, поиграть во что-нибудь.

Официальный диагноз ПТСР мне поставили в шестом классе, примерно в 13 лет — после того как я рассказала об урагане. Тогда мы стали лечить панические атаки. У меня был психиатр, к которому я ходила раз в месяц, а также школьный психотерапевт. Я молчала о сексуализированном насилии отчасти потому, что тот мальчик угрожал причинить вред моим младшим братьям и сестрам, если я кому-то расскажу.

Я впервые поделилась этой историей с психотерапевтом только годы спустя, после окончания школы. Мы с ней работали в направлении диалектической поведенческой терапии — это очень мне помогало. В моменты резких перепадов настроения я не всегда могла применить выученные навыки, поэтому продолжала принимать антидепрессанты.

Только когда у меня начались проблемы со здоровьем, связанные с судорожными приступами, мы с врачом связали их с количеством стресса, который я переживала каждый день. Тогда мне поставили диагноз «функциональное неврологическое расстройство». Из-за насилия в средней школе у меня в шейном отделе образовалась заполненная жидкостью полость внутри спинного мозга. К этому добавилась нейропатия в руках.

С годами мои видимые симптомы усилились настолько, что незнакомые люди иногда вызывали мне 911, думая, что у меня острое медицинское состояние, или охрану, чтобы вывести меня откуда-то. Я начала избегать общественных мест и из-за этого терять свою самостоятельность.

Собака Джекс

Впервые я узнала о служебных собаках от коллеги по работе, у которой была такая и помогала ей с мигренями. Также слышала истории о ветеранах с ПТСР с такими помощниками. Я обсудила эту идею со своим психологом, и он сказал, что мне бы помогла такая собака. Тогда мы обговорили, какие конкретно задачи она должна выполнять в связи с моими симптомами.

Я с самого начала решила воспитать такую собаку сама. Дело в том, что в США, если вы не незрячий или не ветеран, достаточно сложно получить помощника. Ожидание уже обученной собаки от некоммерческой организации может длиться три с половиной года или можно купить ее за 40–60 тысяч долларов.

Я хотела взять собаку еще щенком, чтобы наладить крепкую связь — она бы позволила ей распознавать изменения во мне. Пес появился у меня в 2024 году, когда ему было 12 недель. Нашла его на ферме, он стоил всего 50 долларов. Это наполовину бордер-колли, наполовину австралийская овчарка — совсем не та порода, которую я планировала: изначально я хотела черного лабрадора. Но пес мне понравился, и вопреки здравому смыслу я решилась на него.

Вместе с тренером мы провели полное тестирование на расположенность к работе служебной собакой и пес показал хорошие результаты: собака ориентирована на хозяина и быстро восстанавливается после громких звуков. Также я отвезла его в ветеринарную клинику, где проверили тазобедренные и локтевые суставы и сердце.

Джекс — моя первая собака, поэтому поначалу мне пришлось активно учиться. Я уделяла много внимания созданию благоприятной среды для него: с первого же дня знакомила с самыми разными явлениями — погодными условиями, текстурами, звуками, запахами — и видами пищи, а также организовывала встречи с людьми разного пола, роста, цвета кожи. Я хотела быть абсолютно уверенной: если Джекс окажется в самой необычной или сложной обстановке, у него хватит уверенности и жизненного опыта, чтобы сохранить спокойствие.

Вместе с тренером первые пять-шесть месяцев мы посвятили социализации и хождению на провисшем поводке — это ничем не отличается от воспитания любого щенка. Занимались несколько раз в месяц, а в перерывах она была на связи и тоже помогала — всего я отдала ей четыре тысячи долларов.

Собака полностью изменила мой привычный уклад жизни. Когда Джекс был щенком, приходилось выводить его на улицу раз-два за ночь. Из-за этого сон был прерывистым, но, как ни странно, меня это не тяготило. Я была настолько увлечена работой с ним, что неудобства отошли на второй план, ведь каждый такой выход можно было использовать как еще одну возможность для дрессировки.

К счастью, я работала в ветеринарной клинике, поэтому Джекс мог находиться со мной. Без этого у меня не было бы ни одного шанса вырастить щенка, не говоря уже о том, чтобы подготовить из него помощника.

Примерно к шести месяцам мы с тренером стали вводить разные задачи. Начали с команды «коснись» — прикосновение носом [к руке или другой части тела]. Если собака выполняет эту команду, то на ее основе можно построить почти все остальное. Затем нам удалось перенести этот навык — собака касается моей ноги носом, если я расковыриваю кожу или иначе причиняю себе вред. Так я замечаю, что делаю, и могу спросить себя, из-за чего именно тревожусь. Если я не замечаю касания, пес может несколько раз повторить их.

Раньше я часто наносила себе порезы, а когда перестала — начала расковыривать кожу в состоянии сильного стресса. Если собака не станет прерывать такое поведение, у меня будут постоянные раны. Потребовалось два месяца ежедневных тренировок, чтобы собака начала стабильно выполнять это задание. 

Затем я начала обучать пса терапии глубокого давления. Если я начинаю нервно постукивать ногой или ковырять кожу, пес касается этого места носом. После этого я обычно сажусь, а собака встает рядом и кладет голову мне на ногу. Если у меня происходит диссоциативный эпизод или паническая атака, пес полностью ложится на меня. Благодаря этому я могу немного расслабиться, ощутить, что я «здесь».

Помимо этого я обучила собаку искать выход из здания. После приступа ПТСР я чувствую себя немного отрешенной или просто уставшей, и пес ищет мою машину, выход на улицу или просто стул — в зависимости от того, где мы. То, что он берет инициативу на себя — это огромная помощь. Пес знает порядок действий: во время приступа он сначала выполняет терапию глубокого давления, потом ищет выход на улицу. Мне не надо давать ему никаких команд для этого.

Последняя задача, которой я его обучила, — поиск лекарств. Когда утром срабатывает звуковой таймер, пес знает, что нужно принести мне лекарства, потому что я могу забыть.

В свободное время Джекс с удовольствием занимается аджилити, фрисби, бегает рядом с велосипедом, играет в перетягивание каната и приносит брошенные предметы. Собакам такой породы ежедневно требуются часы активной стимуляции. Поэтому параллельно с играми пришлось обучить пса искусству «ничегонеделания» — довольствоваться рутинными занятиями и понимать, когда наступает время игры, а когда — время отдыха.

Официально обученной служебной собакой я стала называть его к полутора годам. Сейчас ему чуть больше двух с половиной, и он правильно распознает эпизоды примерно в 80–90% случаев — скорее, может пропустить что-то мелкое, вроде теребления одежды, чем настоящую паническую атаку. Еще он отвлекается, когда рядом мои друзья, поскольку он молодой и очень любит людей. Но в это время мне чаще не нужна помощь.

Ночью мне снятся кошмары, но они не так сильно влияют на качество моей жизни. Я все еще в размышлениях и не уверена, что хочу учить собаку прерывать кошмары — ведь ночью она тоже спит. Мне не хочется, чтобы она круглосуточно работала. При сильных кошмарах пес приходит к моей кровати и при необходимости выполняет терапию глубокого давлению.

В США огромная проблема фейковых служебных собак. Мой собственный дом, где животные запрещены, полон собак — все утверждают, что их питомец — помощник. Я могу по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда действительно встречала обученную служебную собаку. Каждый раз, когда я захожу в супермаркет, куда нельзя с животными, я вижу как минимум одну «служебную собаку».

За все время только раз меня не впустили с Джексом. Это было во вьетнамском ресторане: мне предложили сесть на улице и пришлось согласиться. После я подала жалобу на дискриминацию, но это ничем не закончилось, и оставила отзыв — часто это единственный реальный рычаг влияния.

Я по-прежнему каждую неделю хожу к психотерапевту и психиатру — последний следит, нет ли изменений в моем состоянии, и при необходимости меняет дозировку препаратов. Также я наблюдаюсь у терапевта, невролога и кардиолога из-за расстройства нервной системы. Я все еще числюсь на страховке родителей, и это сильно помогает — без нее медицинские траты были бы неподъемными. Я подала на государственную помощь по инвалидности — мне отказали, сейчас подаю апелляцию.

Сочетать траты на собаку, учебу и походы к врачам тяжело. На помощь приходит грамотное планирование бюджета: мой папа, у которого есть образование в сфере бизнеса, научил меня так эффективно управлять средствами, что в конце месяца у меня даже остаются лишние деньги, хотя я работаю всего 30 часов в неделю и учусь неполный день. На Джекса ежемесячно выделяется щедрый бюджет, чтобы у него всегда были корм, игрушки и лакомства для дрессировки. У него есть страховка с неограниченным покрытием расходов, а благодаря моей работе в ветеринарной клинике он бесплатно проходит ежегодные осмотры, вакцинацию и сдает анализы крови.

Джекс — очень выносливый пес, и пока у него не было серьезных проблем со здоровьем. Если я заболеваю, ему приходится спать большую часть времени. На самом деле, он обожает вздремнуть — где и когда угодно!

Джекс — довольно эмоциональное существо. Он активно просит «обнимашек»: прижимается ко мне и ищет осознанного физического контакта. При встрече со знакомыми людьми он всегда хочет поздороваться. Он обожает, когда ему говорят «спокойной ночи» и «доброе утро», и даже ждет этих слов, прежде чем продолжить свои обычные дела. Ему нравится хвастаться игрушками, когда мы приходим домой, пока он не вручит мне их все. А в конце дня любит поваляться в траве. Я учитываю все эти особенности, чтобы он мог жить по-настоящему счастливой собачьей жизнью. 

Наша жизнь как единой команды стала для нас чем-то естественным. Мне приходится тонко чувствовать не только его состояние, но и свое собственное. Если я нервничаю, то чувствую его спокойствие. А когда нервничает он, я понимаю причину и помогаю ему справиться с волнением. Если мы оба нервничаем, то находим место, где можно побыть в тишине, и делаем перерыв.

Джекс не «исправил» меня, но он вернул мне ту степень самостоятельности, на которую я даже не рассчитывала — и пожалуй, именно ради этого все и затевалось. Сейчас я живу одна, и для меня это огромное достижение. Я могу уверенно выходить в люди, на учебу, за покупками, вести тикток, даже одна отправляться в поход. Пес настолько органично вписался в мою жизнь, что это почти не ощущается как «наличие служебной собаки» — просто часть рутины. Это замечательно, что у меня есть возможность делать что-то, не нуждаясь в присутствии другого человека.

Коллин Куинн: как собака помогает с эпилепсией сына

Мы живем в городке Мейпл-Шейд в штате Нью-Джерси. Моему сыну 20 лет, он учится в колледже, и у него эпилепсия, не поддающаяся лекарственной терапии. Диагноз ему поставили, когда ему было 12 лет. Сначала лекарства хорошо помогали, и примерно полтора года приступы были под контролем. Потом они снова начались, а позже нам удалось контролировать их еще почти два с половиной года.

В конце прошлого лета все снова стало плохо. За несколько месяцев у сына было примерно четыре-пять приступов в месяц. Тогда я поняла, что больше не могу просто надеяться на лекарства и решила искать дополнительный способ сделать его жизнь безопаснее.

Когда сын был в школе, мне было спокойнее. Вокруг находились люди, которые знали о его эпилепсии и понимали, что делать в случае приступа. Когда он выходил куда-то с друзьями, они могли взять его экстренное лекарство и знали, как им пользоваться.

Но колледж — совсем другая история. Там рядом с ним могут оказаться совершенно случайные люди. Я не могу рассчитывать на то, что кто-то поможет, если он упадет или перестанет реагировать на происходящее.

Раньше сыну было трудно куда-то ходить одному: рядом должна была быть либо я, либо кто-то из друзей. Когда ребенку 12 лет, это нормально. Но когда ему 20, совсем не хочется, чтобы его жизнь по-прежнему зависела от того, есть ли рядом [другой] взрослый.

У сына уже были приступы, когда он оставался один. Недавно это произошло, когда я находилась на работе. Он был не самым тяжелым, но даже небольшой приступ пугает, потому что за ним может последовать большой. А если рядом никого нет, можно умереть. 

Я всегда знала, что существуют поводыри для людей с нарушениями зрения, но о собаках, которые помогают людям с эпилепсией, практически ничего не слышала. Впервые я узнала о них на посвященной эпилепсии конференции. Там рассказывали, что некоторых собак обучают заранее распознавать приближение приступа [и предупреждать о нем], а некоторых — реагировать уже во время приступа и привлекать внимание окружающих.

Собака Куинн

Сначала мы думали, что сможем обучить одну из наших собак. У нас есть очень умная и хорошо обученная овчарка, которая знает огромное количество команд и вообще способна выучить практически все.

Но у нее оказалась одна проблема: она совершенно не хотела ходить по необычным поверхностям. Во время тестирования это стало очевидно. Для обычной домашней собаки такое поведение может быть неважным, но для служебной собаки это серьезная проблема.

У нас есть еще одна собака, которую мы взяли из приюта в 11 месяцев. Но она тоже совершенно не подходила для такой работы: вела себя так, будто никогда раньше не жила в доме — например, запрыгивала на кухонный стол и охотилась на кошек.

Поэтому мы решили найти щенка и начать обучение с самого начала. Мы взяли собаку в ноябре 2025 года, когда ей было восемь недель. Ее покупку и все обучение оплатил состоятельный человек, на которого работает мой друг. 

С 12-й недели мы отправили собаку в школу: там она живет и учится, а сын приходит к ней на занятия. Сначала она осваивала обычные щенячьи навыки: училась базовому послушанию, командам и тому, как правильно вести себя дома и в общественных местах.

Затем началось обучение специальным задачам. Когда приближается эпилептический приступ, организм человека может выделять определенный запах. На занятиях собаку учат распознавать его. Для этого мы собирали одежду, пропитанную потом после приступов, герметично упаковывали ее, а потом использовали для тренировок.

Сначала собака училась находить этот запах среди других на специальной поверхности. Теперь тренировки стали сложнее: она должна распознавать его непосредственно на сыне. Сейчас, когда она чувствует нужный запах, она подходит, виляет хвостом и лает.

Мы пока не знаем, сможет ли она научиться предупреждать о приступе заранее. Очень хотелось бы получить этот результат, но я понимаю, что не каждая собака на это способна.

Для меня гораздо важнее другое: чтобы она могла привлечь внимание, если сын уже находится в состоянии приступа. Для этого на ней висит медальон, на котором указано, что у сына эпилепсия. Если собака начинает лаять, кто-нибудь может подойти, увидеть медицинский кулон, понять, что у человека эпилепсия, и вызвать помощь или дать ему лекарство.

Кроме того, мы хотели бы научить ее приносить [перед приступом] телефон и экстренное лекарство. Это тоже даст сыну дополнительную возможность позвать на помощь.

Обучение должно закончиться в ноябре. Пока не знаю, успеет ли она научиться всему за это время.

Сейчас сын стал все чаще выходить куда-то вместе с собакой, хотя страх все еще сохраняется. Пока у него не было ситуации, когда он во время такой прогулки перенес приступ, поэтому мы еще не знаем, как собака поведет себя.

Но сам факт, что она рядом, уже дает ему чувство безопасности.

Аспен: как собаки помогают с проявлениями комплексного ПТСР и аутизма

Мне чуть больше 30, я живу в северной части штата Нью-Йорк — примерно в шести часах езды к северу от самого города. Я родом с юга, в детстве мне часто приходилось переезжать.

Мои родители не били меня, но были эмоционально жестокими и пренебрегали моими потребностями — и это привело ко множеству проблем в дальнейшем. Например, моя мать устраивала то, что называла «тренировками против похищения»: пряталась за углами и дверными проемами в доме, когда мне было около пяти лет, и притворялась, будто похищает меня, заставляя отбиваться. Мне нужно было побеждать в этой «игре» — и я узнала только в 30 с лишним, что далеко не все родители играют так со своими детьми. 

В старших классах у меня развилась анорексия — как способ обрести контроль: если я могла контролировать питание, то могла контролировать и свое тело. Это была сфера, где я сама принимала решения, а не моя мать.

Когда мне было 18 и я снова лежала в больнице из-за расстройства пищевого поведения, меня навестил парень, которого я знала со школы. Я часто оставалась у него дома, когда мать выгоняла меня на улицу в более раннем возрасте. В тот раз он изнасиловал меня.

К тому моменту у меня уже было комплексное ПТСР, и это событие все усугубило.

В детстве я всегда оглядывалась, нервничала у углов и в дверных проемах, была «на стреме» на людях. Я замирала, когда нужно было заговорить с кем-то. У меня бывают ночные кошмары — я просыпаюсь с криком и слезами. Также у меня есть привычка расчесывать кожу до крови, особенно в состоянии диссоциации.

Собака Эли

О служебных собаках я узнала в 20 лет от подруги, у которой была такая из-за ПТСР. Я изучила этот вопрос и тоже решилась на собаку. До этого у меня был небольшой опыт дрессировки — я водила свою первую обычную собаку еще щенком на занятия, где учили трюкам, и она знала около 60 команд. Оказалось, что трюки довольно легко переводятся в рабочие задачи.

В 25 лет у меня появилась собака-помощник. Я взяла ее из приюта — это был шестимесячный метис малинуа и немецкой овчарки. Я примерно представляла, с чем мне должна помогать моя собака, поэтому учила ее всему сама, шаг за шагом.

Сперва я обучила ее «создавать барьер» между мною и другими людьми в общественных пространствах: она вставала либо позади, либо впереди меня, чтобы дать мне немного пространства рядом с другими. Также она прерывала самоповреждающее поведение — расчесывание и ковыряние кожи. Для этого я держала в кармане игрушку или использовала поводок, и, если я начинала диссоциировать, собака тянула игрушку, чтобы играть в перетягивание и вернуть меня в настоящее.

Потом стало понятно, что собака может помогать при панических атаках. Тогда я научила ее включать свет ночью, когда мне снился кошмар: услышав, что я плачу, она шла включать свет, стягивала с меня одеяло, ложилась сверху и выполняла терапию глубокого давления.

Собака училась быстро: полноценно работать она начала примерно через полтора года после того, как я ее взяла. А помогать по мелочи — уже через несколько месяцев. 

Ошибки случались, но редко и были довольно забавные. Например, она могла включить свет и тут же выключить его обратно. Приходилось повторять команду, пока она ее не закрепила. Также, поскольку у меня больная спина, я учила ее подносить мне вещи: подзывала и награждала, если она приносила что-то в зубах. Так она научилась подбирать даже мусор с земли, чтобы получить лакомство, пока я не поняла, что происходит. 

Самая серьезная проблема была во время нашей жизни во Флориде. Мы часто ходили в парки развлечений: например, Disney World, и она обожала детей — совала голову в детские коляски. Со стороны это выглядело странно и потенциально опасно, хотя она не хотела причинить вреда. Пришлось отучать от этого.

У меня почти никогда не было проблем с доступом в заведения — возможно, потому, что я всегда выбирала для собаки максимально «профессиональную», не яркую экипировку. Например, на шлейке написано «Не подходить, я работаю».

Зато моя собака несколько раз подвергалась нападениям со стороны фальшивых служебных псов. Например, йоркширский терьер моей бывшей свекрови, которого та выдавала за собаку-помощника при диабете (хотя пес не был ничему обучен), укусил мою за ногу. Бывшая свекровь заявила, что виновата моя собака, якобы потому, что она «крупнее». 

В Disney World мужчина с маленьким шпицем в очереди на аттракцион никак не реагировал на то, что его пес рычит и лезет под ограждение к моей собаке. Охрана отказалась вмешиваться, поскольку хозяин заявил, что у него служебная собака.

Однажды на работе — я была кассиром в супермаркете — моя собака лежала у ног. Вдруг она заметила другую собаку и отреагировала как положено: встала между мною и тем псом, подождала пару минут и, решив, что опасность миновала, легла обратно. Я в это время обслуживала огромную очередь — все происходило накануне Дня благодарения. Тогда из-под тележки выскочила другая маленькая собака и укусила мою прямо в морду.

После этого — из-за накопившихся нападений и стрессовых ситуаций — моя собака стала слишком напряженной для работы. Мы поработали над этим, она стала чувствовать себя лучше, но было заметно, что она по-прежнему тревожится при виде других собак. Я уволилась с той работы вскоре после этого случая — приводить собаку туда я больше не могла, а эффективно работать без ее помощи не получалось.

В итоге мне пришлось отправить собаку «на пенсию». Она все еще помогала мне по дому, но я больше не брала ее в общественные места — так я снова почти перестала выходить из дома.

За то время, что она работала, качество моей жизни изменилось невероятно. Я могла выходить из дома, могла сидеть в ресторанах и есть там, могла ходить на свидания с мужем (я вышла замуж, потому что перестала быть затворницей). Муж, конечно, тоже помогает, но не так, как собака. С ней мне было ощутимо легче сосредоточиться, не паниковать, не срываться и не «отключаться».

Собака Бонго

Свою вторую служебную собаку я купила у частного тренера за 15 тысяч долларов спустя четыре года после выхода первой на пенсию, в 2024-м. Это лабрадор, мне его передали в двухлетнем возрасте. Он уже знал некоторые базовые команды дрессировки, был обучен находиться в общественных местах. Заданиям для своей инвалидности я учила его сама с учетом предыдущего опыта дрессуры, постоянно добавляя что-то новое.

Например, недавно мне диагностировали целиакию, и сейчас мы с тренером обучаем собаку определять глютен в еде. Также недавно мне поставили диагноз «аутизм», но некоторые задачи для ПТСР и РАС [расстройства аутистического спектра] и так похожи, хотя не все. Например, специально для аутизма собака обучена распознавать признаки моей перегрузки: если я не могу найти место, чтобы сесть, я могу схватиться за ее шлейку со специальной лямкой, и она проведет меня через толпу и выведет наружу.

Что еще почитать о собаках-помощниках

Если вам интересно больше узнать о жизни людей, которым помогают служебные собаки, советуем прочитать такие книги:

• Луис Карлос Монталван «Пока есть Вторник» (история ветерана войны в Афганистане и его служебного пса Вторника)
• Венди Хиллинг «Моя жизнь в его лапах» (история британки с тяжелым заболеванием кожи и двух ее служебных собак Монти и Теда)
• Анна Вольтц «Аляска» (художественная книга о подростке, чья собака научилась предупреждать его об эпилептических приступах)

Эти книги сложно найти в розничной продаже, но если верить сайту Findbook.ru, на октябрь 2026 года они были у букинистов и небольших книжных. Кроме того, вы можете взять их в библиотеке (даже если вы 10 лет назад потеряли книгу, которую там взяли, и больше туда не возвращались).